Забвение

Их симбиоз был яростным и прекрасным, но хаос войны — вещь непредсказуемая. Там, где они пробивались, словно клинок, земля горела, а враги падали. Им поручили самую горячую точку — расчистить центральную площадь перед главным учебным корпусом, где группа особенно упорных наёмников, используя баррикады из обломков и причуды контроля территории, устроила настоящий укрепрайон. Они сработали как идеальный тандем: Бакуго взрывной волной и градом мелких детонаций выкуривал врагов из укрытий, подавлял, дезориентировал. Изуку, используя свою скорость и пронзительную точность, добивал, обездвиживал, выводил из строя ключевые цели. Они читали поле боя как открытую книгу, и страницы этой книги были написаны их взаимнопониманием. Но противник не был глуп. Их лидер, человек в маске с причудой тактического анализа, быстро вычислил угрозу. Он отдал приказ не сдерживать их вместе. Нужно было разделить. Изолировать более «хрупкого», на его взгляд, Изуку, и задавить числом. Они влетели в очередную воронку боя. Бакуго, заметив снайпера на крыше соседнего здания, резко развернулся. —Деку, прикрой! Я сниму гада сверху! — крикнул он, уже набирая взрывной импульс для прыжка. —Понял! — Изуку тут же занял позицию, готовый парировать любую угрозу с земли, пока Бакуго будет в воздухе. Это был стандартный манёвр. Но в этот раз всё пошло не так. Как только Бакуго, подобно ракете, взмыл вверх, отвлекая на себя внимание, из-за груды бетонных плит, которые считались просто мусором, вырвалось сразу шесть человек. Их причуды были примитивны, но эффективны в толпе: один создавал металлические баррикады, другой липкие сети, третий бил звуковой волной, сбивая с толку. Они не пошли на Изуку в лоб. Они обложили его. Ледяные стены выросли с трёх сторон, отрезая пути к отступлению. Липкая сеть, запущенная сверху, заставила его отпрыгнуть в единственный свободный угол, прямо под удар звуковой волны. Изуку отреагировал молниеносно. «один за всех» — 5%, только для скорости. Он проскочил под сетью, ушел от прямого удара звука, сокрушительным ударом ноги разнес первую металлическую стену. Но на её месте уже выросла другая. И ещё. Они не пытались убить его сразу. Они изматывали. Их тактика была отвратительно проста: держать его на месте, не давая соединиться с Бакуго, и постепенно сжимать кольцо, пока не кончится сила или не подойдут подкрепления. — Бакуго! — крикнул Изуку, отбивая очередную атаку. Ответом был отдалённый грохот и яростный крик сверху— Бакуго схватился со снайпером и его прикрытием. Его намертво зацепили там. Изуку понял. Ловушка. Его мозг, даже в этой суматохе, начал лихорадочно анализировать. Шесть человек. Координация средняя. Причуды... Можно прорваться. Нужно выбрать самое слабое звено... Звуковик. Вывести его из строя в первую очередь. Он рванул вперёд, но земля под ним внезапно стала мягкой, болотистой — включился ещё один, четвёртый, о котором он не знал. Причуда управления грунтом. Нога увязла. В этот момент звуковая волна ударила его в грудь. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Липкая сеть опутала спину. Это был кошмар. Не опасность смерти от могущественного врага. А унизительное, медленное погружение в трясину численного превосходства и дурной координации. Он вырывался. Разрывал сети взрывами зелёной энергии («Один за всех» — 8%, 10%, 12%...), разрушал хлипкий метал, уворачивался. Но на каждого нейтрализованного приходил новый. Их было не шесть. Их подтягивали. Восемь. Десять. Они, как гиены, почуяли, что могут свалить героя, пусть и юного. Это будет их победным трофеем. Шквал. Сверху донёсся яростный вопль Бакуго. Он видел, что происходит. Видел, как Изуку, этот вечный, неуловимый Деку, постепенно тонет в серой массе тел. Он пытался прорваться вниз, но его самого держали. Двое с причудами удержания в воздухе и бронебойными дротиками. Они не могли его победить, но могли задержать. И каждый миг этой задержки стоил Изуку дорого. Изуку бился. Он бился так, как никогда. Это была не дуэль, не благородный поединок. Это была бойня. Удар обледеневшим кулаком в ребро — хруст, боль, темнота в глазах. Удар дубиной по спине — он спотыкается. Электрический разряд от какого-то устройства — мышцы сводит судорогой. Он падал на колени, поднимался. Его костюм рвался, кровь смешивалась с потом и пылью. Он не сдавался. Он не мог. Потому что где-то там, за этой стеной из тел и метала, был Кацуки. И если он падёт здесь, то... то Кацуки останется один. И это было страшнее любой боли. Но тела были бесконечны. Чьё-то колено вдавилось ему в спину, когда он пытался подняться. Чья-то рука схватила за волосы, дёрнула голову назад. Он увидел перекошенное от злобы лицо над собой, занесённый нож (не причуда, просто сталь, примитивно и смертельно). И в этот миг его разум, измученный, перегруженный болью и отчаянием, наконец отключил анализ. Осталось только одно — животное желание выжить. И увидеть его ещё раз. Хоть одним глазком. — КАЧАН! — Это был уже не призыв, не команда. Это был предсмертный хрип. Звук разбитого горла и последней надежды. Прорыв. Наверху что-то взорвалось с такой силой, что содрогнулось всё здание. Не просто взрыв. Это был звук чистой, неконтролируемой ярости. Бакуго, услышав этот хрип, перестал быть героем, тактиком, даже человеком. Он стал катастрофой. Он не отбил атаку. Он прожег её. Взрыв, который он выпустил, был таким концентрированным и горячим, что просто испарил дротики в воздухе и отшвырнул двух держащих его противников словно тряпичных кукол. Он не стал их добивать. Он развернулся в воздухе и камнем полетел вниз, к тому месту, где копошилась серая масса вокруг зелёной искры. Он приземлился не на ноги. Он врезался в толпу, как живая бомба. Взрывная волна радиусом пять метров отбросила всех, кто был рядом. Метал разрушился, сети сгорели, земля стала твёрдой и раскалённой. В эпицентре остались только он, полуприсев на одно колено, и лежащий ничком, окровавленный Изуку. На секунду воцарилась тишина, шокированная этой вспышкой абсолютной мощи. Потом оставшиеся в живых нападающие, обожжённые, но ещё способные драться, с рёвом бросились на него. Их было ещё человек семь-восемь. Бакуго даже не взглянул на них. Его глаза были прикованы к Изуку. К его рваной одежде, к кровоподтёкам, к неестественно вывернутой руке. В его груди что-то оборвалось и застыло ледяной глыбой. Он поднялся. И началась бойня. Но теперь уже с другой стороны. Он не кричал. Он не произносил угроз. Он просто уничтожал. Каждый его взрыв был хирургически точен и смертельно опасен. Бакуго двигался не как герой, а как демон возмездия. Он бил не чтобы обезвредить, он бил, чтобы стереть угрозу с лица земли. Бакуго отлавливал тех, кто пытался подобраться к Изуку с фланга, и его удары ломали кости. Он ловил летящие снаряды и взрывал их в воздухе прямо перед лицами метавших. Он создавал стену из огня и боли между Изуку и всем остальным миром. Это заняло меньше минуты. Когда дым рассеялся, вокруг него лежали бездыханные или стонущие тела. Никто больше не стоял. Бакуго один остался на ногах, тяжело дыша, дымясь, стоял посреди этого круга разрушения, как страж у трона поверженного короля. И троном этим был израненный Изуку. Только тогда Бакуго обернулся к нему. Его ярость схлынула, обнажив нечто худшее — леденящий страх. Он подошёл и опустился на колени рядом. —Деку... — его голос сорвался, был хриплым и чужим. — Эй. Слышишь? Изуку пошевелился. С тихим стоном он попытался перевернуться на спину. Его лицо было в ссадинах и крови, один глаз заплыл, но второй, зелёный и ясный, был открыт. Он смотрел на Бакуго. В этом взгляде не было боли. Было облегчение. И что-то ещё... что-то глубокое, дремавшее на самом дне. — Ка...чан, — прошептал он губами, в углу которых выступила алая пена. —Не двигайся, — приказал Бакуго, его руки, привыкшие к разрушению, беспомощно повисли в воздухе, не зная, куда прикоснуться, чтобы не сделать больнее. — Где больно? Дышишь нормально? Но Изуку, кажется, его не слышал. Его взгляд упал на руку Бакуго. На протянутую, но не решающуюся прикоснуться руку. Ладонь была в ожогах и ссадинах, пальцы слегка дрожали от выброса адреналина, от страха, от чего-то ещё. И в этот момент в голове Изуку что-то щелкнуло. Рука. Тёплая, чуть липкая от пота, с коротко остриженными ногтями. Лето. Солнце слепит. Ему шесть. Кацуки — семь. Они у речки за домом. Кацки, пошёл по бревну, поскользнулся и шлёпнулся в воду. Он не утонул, но ударился и сел, попытаюсь подняться, оглушённый, мокрый. Маленький Изуку, не раздумывая, подбежал к нему и протянул к нему свою худенькую ручонку. –Качан! Ты в порядке? Это был один кадр. Один миг. Яркий, как вспышка. А за ним... Лавина. Она обрушилась без предупреждения. Не по кусочкам. Всё и сразу. Не как фильм, который прокручивают. Как если бы на тебя с высоты десятиэтажного дома вывалили весь груз воспоминаний, эмоций, запахов, звуков, боли и восторга. Первый день в детском саду. Кацки, уже тогда со взрывным характером, отбирает у него игрушку. Изуку плачет. Их общая комната, когда гостили друг у друга. Шёпот под одеялом о героях. «Я буду сильнее Всемогущего!» — хвастается Кацуки. «Я буду так же спасать людей!» — мечтательно говорит Изуку. Школьный двор. Удар в живот. Унизительные прозвища. Слёзы на тетрадях по героям. Жгучее, всепоглощающее восхищение и столь же всепоглощающий страх. Две стороны одной монеты. Пустота после диагноза «беспричудный». И уходящая вдаль, больше не оглядывающаяся спина Кацуки. Та самая улица. Слизняк. Леденящий ужас. И ноги, которые понесли его вперёд сами, без мысли, потому что КАЧАН в опасности. Юэй. Бесконечные тренировки. Взгляды, полные ненависти и... чего-то ещё. Соревнование на фестивале. Схватка после похищения Бакуго. Его слова: «Проигрывать тебе я не собираюсь!» Его же слова: «Просто... смотри на меня!» Боль. Столько боли. И столько... столько невысказанного, запутанного, сложного чувства, которое было и обожанием, и завистью, и болью, и тоской, и желанием быть рядом, и страхом этой близости. Всё это ворвалось в его сознание с такой силой, что физически откинуло его голову назад. Он ахнул, глаза закатились, тело затряслось в немой судороге. Это был не обморок. Это был шок перегрузки. Миллионы нейронных связей, искусственно разорванных, вдруг сомкнулись, и по ним хлынул ток всех накопленных лет. — ДЕКУ! — Бакуго в ужасе схватил его за плечи, стараясь не трясти. — Что с тобой? Держись! Чёрт, медики! Где медики?! Изуку не слышал. Он был в эпицентре внутреннего взрыва. Картины мелькали, накладывались друг на друга: лицо Кацуки, злое, усмехающееся, сосредоточенное, яростное, уставшее, — и все они были знакомыми. Каждую эмоцию он знал. Каждую гримасу мог предсказать. Он помнил всё. До последнего взгляда, до последнего грубого слова, до последней, украдкой брошенной, когда Кацки думал, что его не видят, взгляда, в котором читалось что-то вроде... растерянности. Или сожаления. Или того самого странного чувства, которое теперь, с высоты прожитых лет и всего этого груза памяти, Изуку наконец мог назвать своим именем. Оно не было простым. Оно не было только «любовью» или «дружбой». Оно было всем сразу. Оно было фундаментом, на котором выросла его личность. И оно было той червоточиной, которая эту личность годами разъедала. Теперь он видел и то, и другое. И понимал. Судорога стихла. Дыхание выровнялось. Он медленно открыл глаза. Единственный открытый глаз сфокусировался на лице Бакуго, склонившемся над ним. И в этом взгляде было уже не облегчение и не растерянность. Было знание. Глубокое, всеобъемлющее, тяжёлое. — Качан, — сказал он, и его голос был тихим, но абсолютно ясным. В нём не осталось ни хрипоты, ни боли. Была лишь странная, леденящая определённость. Бакуго замер. Он смотрел в этот единственный зелёный глаз и видел... что-то изменившееся. Что-то неуловимо, но фундаментально другое. И его собственная грудь сжалась от предчувствия. —Что? — выдохнул он. —Всё... — прошептал Изуку, и его взгляд снова скользнул по протянутой руке Бакуго. Он смотрел на неё так, будто видел не только ожоги и кровь, но и ту детскую ладонь, протянутую из прошлого. — Я... всё помню. Слова повисли в воздухе, как приговор. Весь шум битвы вокруг: крики, сирены – для Бакуго перестал существовать. В ушах зазвенела тишина. Я всё помню. Три слова, которых он когда-то так отчаянно ждал и которых теперь ужасно боялся. Он отдернул руку, как от огня. Его лицо, мгновение назад полное страха за Изуку, стало каменным. Маской. Защитой. —Не сейчас, — просипел он, отводя взгляд. — Не время для этой хрени. Нужно... нужно двигаться. Бой не кончен. Он сделал вид, что оценивает обстановку, но его движения были резкими, деревянными. Он боялся. Боялся того, что увидит в глазах Изуку теперь — осуждение? Ненависть? Отвращение к тому, кем он был? А может, ещё хуже — возвращение той жалкой, болезненной одержимости, которая когда-то так душила их обоих. Изуку наблюдал за ним. И в его новом, старом знании было место и для понимания этого страха. Он видел Бакуго насквозь. Видел мальчишку, который маскировал неуверенность агрессией, который боялся собственной уязвимости больше, чем любого врага. Который сейчас, в самый неподходящий момент, получил то, чего, казалось, хотел, и был парализован ужасом перед последствиями. С глухим стоном, превозмогая боль в каждом мускуле, Изуку упёрся локтем в землю и начал подниматься. —Деку, чёрт возьми, лежи! — рявкнул Бакуго, автоматически, по старой привычке командуя, но в его голосе не было прежней силы. Была паника. —Нет, — тихо, но неоспоримо сказал Изуку. Он встал на ноги, покачиваясь, но стоя. Его взгляд не отрывался от Бакуго. — Ты прав. Бой не кончен. И нам нужно его закончить. Вместе. Он сделал шаг вперёд. Не к безопасности. К Бакуго. И протянул свою собственную, избитую, но всё ещё сильную руку. Не за помощью. Как жест. Как подтверждение. Я здесь. Я помню всё. И я всё ещё здесь. Бакуго смотрел на эту руку, как на призрак. Вся его натура кричала, чтобы он оттолкнул её, заорал, взорвался, сделал что угодно, лишь бы отодвинуть этот страшный, неминуемый разговор. Но что-то в глазах Изуку остановило его. В них не было старого благоговения. Не было и новой, холодной отстранённости аналитика. В них было... принятие. Тяжёлое, взрослое, выстраданное принятие всей их уродливой, сложной, болезненной истории. И что-то ещё... что-то тёплое и твёрдое, что жило под всеми этими слоями боли. Что-то, что не сломалось. Даже когда память стёрли. Он не взял протянутую руку. Но он и не оттолкнул её. Он просто резко кивнул, развернулся к источнику продолжающегося грохота и рыкнул: —Тогда пошли, придурок. И не отставай. Финальный акт. Они вернулись в бой. Но это был уже совершенно другой бой. Изуку не просто предсказывал действия Бакуго. Он понимал их. Понимал ярость, стоящую за каждым взрывом, читал в его гримасах не просто злость, а сложную гамму эмоций — от ярости до отчаяния, от расчёта до чистой животной воли. Он помнил, как Бакуго дрался в детстве — грубо, неистово, без тактики. И видел, во что это выросло теперь — в смертоносное, контролируемое искусство. Его собственные действия стали не просто ответными. Они стали... зеркальными. Он не просто прикрывал слабые места. Он заполнял пустоты, которые оставляла яростная, прямолинейная атака Бакуго, ещё до того, как они возникали. Они прошли сквозь остатки сопротивления, как горячий нож сквозь масло. Это было пугающе эффективно. Даже для них самих. Казалось, что за их спинами вырос невидимый гигант, единое существо с взрывными кулаками и молниеносными ногами, с аналитическим умом и неукротимой волей. Когда последние нападающие были скручены, а на территорию ворвались, наконец, основные силы героев: сама полиция, десятки профессионалов – битва, по сути, закончилась. Началась зачистка, задержание, оказание помощи. Бакуго, стоя посреди руин, тяжело дышал. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и оглушающую усталость. И страх. Страх, который теперь подползал снова, теперь, когда не надо было никого бить. Он почувствовал, как кто-то подходит сбоку. Не нужно было оборачиваться. —Качан. Изуку стоял рядом. Он был в немногим лучшем состоянии — его уже успел мельком осмотреть исцеляющая девочка, наложив повязки и зафиксировав руку. Но он стоял на своих ногах. И смотрел на Бакуго не как на раненого товарища. Смотрел знающим взглядом. — Я сказал, не сейчас, — пробормотал Бакуго, глядя куда-то вдаль, на дымящиеся руины. —Я должен сказать, — голос Изуку был тихим, но в нём не было и тени сомнения. — Я всё помню, Качан. Всё. Каждую... каждую гадость. И каждое... каждое несказанное. Бакуго сжал кулаки. Вот оно. Сейчас пойдёт поток. Обиды. Обвинения. Или, что хуже, вопросы. «Зачем?», «Почему?» Он зажмурился, готовясь к удару. —И что? — вырвалось у него, с вызовом, но этот вызов был хрупким, как стекло. — Теперь ты понял, какой я был ублюдок? Поздравляю. Можешь начать ненавидеть меня по-настоящему. Изуку покачал головой. Не торопясь. Как будто взвешивая каждое слово. —Нет. Я не буду ненавидеть тебя. Никогда не мог по-настоящему. Даже тогда. — Он сделал паузу, глядя на профиль Бакуго, на напряжённую линию его скулы. — Теперь я только... больше уверен. Бакуго повернул к нему голову, нахмурившись. —В чём? —В своих чувствах, — проговорил Изуку, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, предназначенным только для одного человека в этом хаосе. — Они всегда были... сложными. Запутанными. Боль причиняла боль. Но... восхищение было настоящим. Желание догнать — настоящим. И то, что я чувствую сейчас, глядя на тебя... — он запнулся, подбирая слова, которые бы не звучали как приговор или как возвращение в прошлое, — ...это тоже настоящее. И оно крепче, потому что знает всё. Видит всё. И... всё равно выбирает быть здесь. Он посмотрел прямо в красные глаза Бакуго, и в его единственном открытом глазе горел не детский восторг, а взрослая, серьёзная убеждённость. —Ты особенный, Качан. Не как эталон. Не как цель. Как... человек. Со всеми своими трещинами и взрывами. И теперь, когда я всё помню... я только больше в этом уверен. Это было признание. В чём-то более глубоком, чем любовь. В значимости. В том, что этот человек, со всей своей яростной, колючей, несовершенной сутью, был и остаётся центральной осью его вселенной. Не как предмет обожания или источник боли. Как... факт. Самый важный факт его жизни. Бакуго замер. Его маска треснула. В глазах мелькнуло что-то дикое, уязвимое, непередаваемое — шок, недоверие, страх, и под всем этим — слабая, едва теплящаяся искра какой-то невероятной, запретной надежды. Он открыл рот. Не знал, что сказать. «Я тоже»? Это было бы ложью и правдой одновременно. «Прости»? Слишком мало и слишком поздно. «Спасибо»? Бессмысленно. Но ему не пришлось ничего говорить. — БАКУГО! МИДОРИЯ! — оглушительный, полный облегчения голос Киришимы разнёсся по площади. Он бежал к ним впереди всей группы — Очако, Иида, Тодороки, за ними — Айдзава и несколько профессиональных героев. — Вы целы! Чёрт, мы думали, вас там...! Момент был разрушен. Стена людей, заботы, вопросов, похлопываний по плечу, облегчённых улыбок — всё это встало между ними, как живой барьер. Бакуго отпрянул, его лицо снова натянулось в привычную гримасу раздражения, но в глубине глаз ещё тлел шок от услышанного. — Отстаньте, я в порядке! — буркнул он в ответ на попытку медика осмотреть его ожоги. Изуку тоже оказался в центре внимания. Очако ахала над его повязками, Иида выспрашивал детали боя, Айдзава оценивающим взглядом окидывал их обоих. Сквозь толпу их взгляды встретились в последний раз. Изуку, окружённый друзьями, дал ему едва заметный, почти неуловимый кивок. Потом. Мы поговорим потом. Бакуго в ответ лишь отвернулся,сделав вид, что изучает повреждения на своём предплечье. Но его сердце бешено колотилось, а в ушах всё ещё звучали эти тихие, невозможные слова: «Ты особенный... теперь я только больше в этом уверен». Они не получили ответа. Не в этот раз. Возможно, он и не был нужен. Потому что в этом хаосе, среди дыма, боли и облегчения от победы, прозвучало нечто более важное, чем ответ. Прозвучало признание. Признание всей их истории, со всеми её тенями, и выбор — идти дальше, не в неведении, а с полным знанием. И этот выбор, этот тяжёлый, взрослый выбор одного человека, сказал другому больше, чем тысяча ответов. Он сказал: «Нет. Я не буду ненавидеть тебя.». А в мире, где можно было всё забыть, это, возможно, и было самым страшным и самым прекрасным, что можно было услышать.