Забвение

Прошло три дня с того разговора на крыше. Три дня тяжёлого, но уже не такого невыносимого молчания. Они начали, шаг за шагом, заново выстраивать взаимодействие на тренировках. Синхронность не вернулась волшебным образом, но появилось что-то вроде осторожного, осознанного поиска нового ритма. Айзава, наблюдая за ними, прекратил ставить им специальные «стыдливые» задания, но его оценивающий взгляд всё ещё отслеживал каждый их совместный шаг. Одноклассники, почуяв некоторое снижение напряжения, перестали ходить на цыпочках, но любопытство никуда не делось. Особенно после того, как в среду Киришима попытался осторожно спросить Бакуго, что, собственно, происходит. — Бро, вы с Мидорией вроде как... ну, не воюете больше. Это хорошо! Но вы всё ещё... не те. Что случилось-то в конце того боя? Бакуго посмотрел на него таким взглядом, что Киришима почувствовал, как по его закалённой коже пробежали мурашки. —Ничего не случилось, — скрипуче проговорил Бакуго. — Всё в порядке. Отвали. Но «всё в порядке» было самой далёкой от правды фразой. Всё было совершенно не в порядке. Слова Изуку продолжали гореть у него в мозгу, как невыводимое клеймо. Он пытался заглушить их тренировками, тактическими расчётами, даже тупым просмотром геройских сводок. Не помогало. Они звучали в такт его сердцебиению. «Особенный... как человек... теперь я только больше уверен...» Он ловил себя на том, что украдкой наблюдает за Изуку. Не как за соперником или напарником. Просто... наблюдает. Как тот сосредоточенно пишет что-то в тетради, прикусив кончик ручки. Как смеётся чему-то, что сказала Очако, и у него появляются ямочки на щеках (ямочки! он что, ребёнок?!). Как он, войдя в класс, первым делом ищет взглядом его, Бакуго, и, встретившись глазами, быстро отводит взгляд, но в уголках его губ мелькает что-то вроде... спокойствия. Это спокойствие сводило Бакуго с ума. Как он мог быть спокоен? После того, что сказал? После того, что открыл? Бакуго всегда предпочитал прямые действия. Если проблема — бей. Если препятствие — взорви. Но эта проблема не поддавалась ни ударам, ни взрывам. Она была тихой и сидела у него внутри, пуская корни. К вечеру четверга он не выдержал. Он ждал, пока в коридоре стихнут голоса, пока не закроется дверь в комнату Изуку. Потом подошёл к ней и, без стука, резко нажал на ручку. Дверь была заперта. Бакуго даже не задумался. Он приложил ладонь к замочной скважине, и раздался тихий, сконцентрированный хлопок — ровно столько, чтобы щеколда внутри сдвинулась, не повредив дверь. Грубо, эффективно, без спроса. Он втолкнулся внутрь и захлопнул дверь за спиной. Изуку сидел за столом, спиной к двери, и что-то строчил. От неожиданного звука он вздрогнул и обернулся. Увидев Бакуго, его глаза расширились, а рука непроизвольно сжала ручку. —Качан? Что... что случилось? —Заткнись, — отрезал Бакуго. Он стоял посреди комнаты, дыша чуть тяжелее обычного, не от физической нагрузки. Его взгляд был пристальным, почти болезненным. — Тот разговор. На площади. После боя. Изуку медленно встал, отодвигая стул. Его лицо стало осторожным, но не испуганным. —Что... что именно? —Ты знаешь, что именно! — Бакуго сделал шаг вперёд, его голос сорвался на полушепоте, полный сдерживаемой ярости и чего-то ещё. — Эти твои... слова. «Особенный как человек». «Уверен в своих чувствах». Что это, блять, было, Деку? Комната наполнилась густым, почти осязаемым напряжением. Изуку смотрел не прямо на него, а куда-то в пространство за его плечом, как будто не мог выдержать тяжести его взгляда. Он глубоко вдохнул, и Бакуго увидел, как дрогнули его ресницы. —Это... было правдой, — тихо сказал Изуку. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Я сказал то, что чувствую. — А что ты чувствуешь? — выпалил Бакуго, ещё на шаг приближаясь. Он был теперь совсем близко, мог видеть каждую веснушку на бледной коже Изуку, след не до конца зажившей царапины на щеке. — Ради всего святого, назови это нормальными словами! Ты что, говоришь, что... что... Он не мог договорить. Слова «влюблён» или «любит» казались ему слишком громкими, слишком дурацкими, слишком... не подходящими для всего этого кошмара их истории. Изуку наконец поднял на него глаза. И в его зелёных, глубоких глазах не было ни сомнения, ни страха. Была только та самая, тяжёлая, выстраданная ясность. —Да, — сказал он просто, без колебаний. — Это оно и есть. Признание. Всё то... сложное, запутанное, что я к тебе чувствовал всегда. Что росло вместе со мной, смешанное с болью и восхищением. И что теперь, когда я вижу всё целиком... оно не исчезло. Оно стало... основой. На которой можно строить что-то настоящее. Не слепое поклонение. А выбор. Мой выбор. — Он сделал паузу, глотая воздух, и опустил взгляд на свои собственные, сжатые в бессильные кулаки руки. — Если... если ты не чувствуешь того же... можешь просто не отвечать. Я пойму. Действительно пойму. Ничего не изменится в нашей... работе. Я просто хотел, чтобы ты знал. Чтобы между нами не было лжи, даже молчаливой. Он закончил и снова уставился в пол, будто ожидая удара. Его поза была не позой жертвы, а позой человека, который принял решение и готов нести за него ответственность, какой бы ни была реакция. Бакуго стоял, оглушённый. Все его догадки, все его мучительные размышления вдруг материализовались в эту простую, страшную фразу: «Да. Это оно и есть. Признание». Его первым импульсом было взорваться. Заорать. Обозвать идиотом, психом, сказать, что это бред, что они герои, у них нет времени на эту ерунду, что они соперники, черт побери! Но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на Изуку — на этого упрямого, доброго, невероятно сильного и так же невероятно уязвимого парня, который только что выложил перед ним своё сердце, зная, что оно всё в шрамах от его же собственных действий. И который всё равно это сделал. И в этот момент что-то внутри Бакуго, какая-то давно построенная, толстостенная дамба, дала трещину. Не рухнула. Треснула. И сквозь трещину хлынуло нечто такое, от чего у него перехватило дыхание. Это не было внезапным осознанием, что он тоже «влюблён». Это было проще и сложнее одновременно. Это было пониманием, что Изуку Мидория для него важнее, чем кто-либо и что-либо ещё на свете. Важнее победы. Важнее статуса номер один. Важнее его собственного, выстраданного одиночества на вершине. Он всегда это знал, на каком-то глубинном, животном уровне. Изуку был его константой. Его тенью и его маяком. Его болью и его двигателем. Но он всегда пытался это отрицать, давить, превращать в соперничество или в ненависть. Потому что признать, что кто-то имеет над тобой такую власть, — было страшно. Страшнее любого врага. А теперь этот «кто-то» стоял перед ним и говорил, что чувствует то же самое. Только без ненависти. Без отрицания. С принятием. Бакуго неловко, почти резко, провёл рукой по своим взъерошенным волосам. —Чёрт... — выдохнул он, и в его голосе не было злости. Было смятение. Огромное, всепоглощающее смятение. — Ты... ты идиот. Полный идиот. Изуку вздрогнул, но не отпрянул. Он кивнул, принимая оскорбление как данность. —Возможно. —После всего, что я... — Бакуго не закончил. Он не мог произнести это вслух. После всего, что я тебе сделал. —После всего, — тихо подтвердил Изуку. — Да. Бакуго зажмурился. В его голове пронеслись обрывочные картины: детская рука, протянутая из прошлого; его собственная рука, протянутая к избитому Изуку на площади; ярость при мысли, что его могут потерять; это невыносимое облегчение, когда он отозвался на его зов в темноте. Он открыл глаза. Смотрел на Изуку. На его опущенную голову, на его напряжённые плечи. И вдруг понял, что больше не может это видеть. Не может видеть, как тот ждёт удара, который Бакуго когда-то наносил бы не задумываясь. Он сделал последний, короткий шаг и, прежде чем успел передумать, грубо схватил Изуку за подбородок, заставив того поднять голову. Движение было резким, почти болезненным, но в нём не было агрессии. Была отчаянная, неуклюжая потребность быть понятым. —Слушай сюда, — прошипел Бакуго, глядя прямо в широко раскрытые, испуганно-удивлённые глаза Изуку. — Я... я не знаю, что я чувствую. Всё это... эта хрень с чувствами... она для слабаков. Но... — он сглотнул, его пальцы на подбородке Изуку разжались, но не отпустили полностью, — ...но если ты для меня важнее, чем всё остальное... если я готов был разнести к чертям пол-Юэй, когда тебя прижали... если твой дурацкий крик заставляет меня бросать всё и лететь, как ракета... если я... если я не могу представить, что ты будешь смотреть на меня с ненавистью или страхом... — он запнулся, его слова спутались в несуразный, яростный поток сознания. — ...то, наверное, это и есть ответ. Не твой идиотский, слюняво-романтический. Мой. Взрывной и ебанутый. Понял? Он не сказал «я тебя люблю». Он сказал что-то гораздо более важное и честное для него самого. Он признал свою зависимость, свою одержимость, свою невозможность существовать без этого человека в своей вселенной. И в этом признании, грубом и неотёсанном, было больше правды, чем в любых заученных признаниях. Изуку смотрел на него, и в его глазах медленно, как восход, рассеивался испуг. Появлялось понимание. А потом — что-то вроде тихой, изумлённой радости. Он не улыбался. Он просто смотрел, и его взгляд стал мягким. —Понял, — прошептал он. — Это... более чем достаточно. Бакуго фыркнул и наконец отпустил его подбородок, отступив на шаг, как будто обжёгшись. Он чувствовал себя оголённым проводам под напряжением. Глупо, нелепо, уязвимо. —Ладно. Ты сказал. Я... ответил. Всё. Теперь... — он мотнул головой в сторону стола с разбросанными бумагами, — ...теперь работай. И не смей на тренировках опять на меня наступать. Бакуго развернулся и направился к двери, его спина была прямой, но уши пылали ярко-красным. Он не ждал ответа. Он сделал то, что должен был: взломал дверь, получил ответ, выдал свой собственный, уродливый и честный. Больше он ничего не мог вынести. — Качан, — тихо позвал его Изуку, когда он уже взялся за ручку. Бакуго замер, не оборачиваясь. —Спасибо. За... ответ. Бакуго ничего не сказал. Он просто вышел, закрыв за собой дверь на этот раз тихо, почти аккуратно. Он стоял в пустом коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, пытаясь перевести дух. В груди бушевал хаос: стыд, облегчение, ярость на самого себя, и какое-то странное, незнакомое, щемящее чувство, которое, возможно, и было тем самым, о чём говорил Изуку. Только в переработке Бакуго Кацуки. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как изменится их «работа». Не знал, справятся ли они с этим новым, чудовищно сложным уровнем их связи. Но он знал одно: ложь, даже молчаливая, кончилась. Между ними теперь была только эта неловкая, взрывоопасная, живая правда. И, как ни странно, с этой правдой дышать стало чуть легче. Потому что теперь не нужно было притворяться, что ты не видишь самого важного человека в комнате. Теперь можно было просто знать, что он там есть. И что, каким бы ни был ответ, он — твой. Как маяк. Как якорь. Как часть самого себя, которую больше не вырвать.