Фальстарт

      Вода в бассейне «Олимп» была кристально-синей, почти неестественной, отражая свистящие неоновые лампы под потолком. Запах хлорки висел в воздухе плотным, знакомым одеялом. Дамьен стоял у входа на трибуны, сжимая в кармане куртки брелок виде клюшки для хоккея — талисман, который всегда брал с собой, даже на чужие матчи, ведь когда-то ему с другого спорта подарили этот чудесный подарок. Он пришел поддержать команду колледжа по водному поло, ради интереса, чтобы отвлечься от бесконечных ледовых тренировок. Трибуны гудели. На дорожках метались тени спортсменов, вспенивая воду. Его взгляд, скользящий и равнодушный, даже более уставший взгляд, вдруг наткнулся на фигуру на тумбе стартера третьей дорожки. Высокий, с рельефной спиной и привычным, сосредоточенным жестом поправляющий очки. Марсель.       Сердце Дамьена, секунду назад спокойное, резко и тяжело рухнуло куда-то в пустоту под ребрами. Весь звук в зале — крики болельщиков, звук старта, плеск воды — слился в один оглушительный белый шум. Он увидел, как Марсель занял исходную позицию, мышцы спины напряглись в знакомой, отточенной годами детства форме. Они же вместе начинали когда-то, в одной секции, просто Дамьену лед оказался роднее воды. Пока не оказался роднее и всего остального. Злость подступила к горлу горячей, едкой волной. Не злость на Марселя. А та древняя, ядовитая злость на самого себя, которую он годами глушил тренировками до изнеможения, работой на результат, железной маской спокойствия. И вот она вырвалась наруперь при виде этого профиля, этого имени из прошлого, которое он сам когда-то вычеркнул из жизни резкой, безжалостной чертой.       Он резко развернулся и пошел прочь, не в силах вынести ни секунды больше. Не увидев старта, не узнав, выиграет ли Марсель свой заплыв.

«Дамьен! Эй, куда?»

«Ден,стой!»

      Сзади послышались быстрые шаги. Через мгновение его догнали и схватили под руки. Артур и Глеб. Они появились в его жизни не сразу, спустя примерно тот самый мучительный год после «того» лета, год, который Дамьен прожил в отчаянии и яростном отрицании самой возможности новой дружбы. Но они вломились в его одиночество настойчиво и прочно: Глеб — своим неизменным, солнечным позитивом, который на тренировках моментально сменялся феноменальной собранностью, а Артур — внешней строгостью, за которой скрывалась редкая, не показная преданность.

— Что случилось? Ты белый как полотно, — Артур смотрел на него пристально, его темные глаза выискивали причину сбоя в обычно невероятно собранном друге. Он не выпускал его локоть, жестко, по-отцовски.

— Да ничего. Воздух спёртый. Хлорка. Просто выйду, — буркнул Дамьен, пытаясь вырваться, но Артур держал крепко.

      Они стояли в полутемном коридоре у выхода из бассейна. Шум турнира у пловцов доносился приглушенно, как из другого мира. Но Артур и Глеб не стали спрашивать дальше.       Они обменялись одним молниеносным, понимающим взглядом. Они видели не просто вспышку раздражения — они видели того Дамьен. Того замкнутого, ощетинившегося парня с пустым взглядом, которого они встретили год спустя после какого-то личного краха, о котором он никогда не говорил. Они тогда, пробиваясь через его колючки, научились читать молчание. И сейчас это молчание было громким, как крик, что становилось не приятным для них троих.       Артур кивнул Глебу в сторону выхода, и его хватка на локте Дамьена сменилась не на жесткое удержание, а на твердое, направляющее движение к выходу.

—Пошли, — сказал Артур коротко, и в его голосе не было вопроса или упрёка. Была констатация. Ситуация ясна. Вопросов не будет. Действуем.

      Глеб, уже на ходу, обогнал их и толкнул тяжелую дверь, впуская внутрь вечерний прохладный воздух. Его обычная улыбка не вернулась на лицо, но и паники не было. Была собранность, та самая, с которой он выстраивает сложнейшие связки на тренировках.

—К машине, — так же лаконично бросил он, уже доставая ключи. Его доброта сейчас проявлялась не в утешительных словах, а в четких, правильных действиях.

      Дамьен, всё еще находясь в оцепенении, позволил себя вести. Внутри него бушевала буря: холодная ярость на себя, острые осколки памяти и давящее, удушающее сожаление, которое он так и не смог похоронить за двенадцать лет. Он ждал вопросов. Ждал, что ему придется отбиваться или лгать. Но вопросов не последовало.       Артур усадил его на заднее сиденье своего внедорожника, не как ребенка, а как бойца после тяжелого раунда. Сам сел рядом. Глеб завел мотор, и через мгновение они уже выезжали с парковки, оставляя сияющий огнями бассейн «Олимпа» позади. В салоне было тихо. Только ровный гул двигателя. Артур не смотрел на Дамьена, уставившись в темное окно. Глеб ловил отражения в зеркале заднего вида, оценивая состояние друга. Никто не требовал объяснений.

— Спасибо, — единственное что проговорил парень.

Он сжал в кармане брелок-клюшку. Этот дурацкий подарок от Марселя, сделанный за неделю до того, как всё рухнуло. «Чтобы на льду везло», — сказал тогда Марсель с какой-то странной, недетской грустью. А через семь дней его парта в школе опустела. Сначала на день, потом на неделю. Потом пришла новость: семья переезжает. И всё. Ни звонков. Ни писем. Полная тишина. Дамьен звонил — трубку не брали. Писал — сообщения уходили в пустоту. Его просто стёрли из жизни, как ластиком. Самое горькое было даже не в потере друга. А в полной, абсолютной непонятности. За что?       И вот теперь, двенадцать лет спустя, Марсель просто здесь. В том же городе. Успешный, сосредоточенный на своем старте, как будто ничего и не было. Как будто не сломал тогда жизнь десятилетнему мальчишке, который неделю не мог выйти из дома, пропустил полсезона и едва не завязал с началом хоккея навсегда.

— Он просто ушел, — вдруг сказал Дамьен вслух, всё так же глядя в темное окно машины. Голос был ровным, почти бесстрастным. — Без слов. Без объяснений. И теперь он здесь, и у него всё хорошо.

      В салоне воцарилась новая, ещё более тягостная тишина. Теперь Артур и Глеб понимали. Это была не вина. Это была рана. Невылеченная, загноившаяся обида на того, кто имел власть причинить такую боль и кто, кажется, даже не вспомнил о ней.

— Иногда, — медленно проговорил Артур, всё так же смотря в своё окно, — люди не объясняют своих поступков не потому, что им всё равно. А потому, что объяснение может быть ещё больнее, чем молчание.

      Дамьен резко обернулся к нему, но Артур не встретил его взгляд. Это была не защита Марселя. Это была констатация. Предостережение. Если ты решишь докопаться до правды, будь готов к тому, что она может обжечь. И Дамьен понял, что его холодная ярость — это ещё не самое страшное. Страшнее было бы узнать, что у того предательства была причина, в которой он, Дамьен, мог бы оказаться виноват. Или, что ещё невыносимее, — что никакой причины не было вовсе. Что он просто не стоил даже прощального слова. И в этот момент он поймал себя на дикой, абсурдной мысли. Он хотел не избить Марселя. Не кричать на него. Он хотел одного: наконец, получить тот самый утерянный двенадцать лет назад ответ. Даже если он убьёт его окончательно.

— Он и не намекал, поведение тогда никак не изменилось, — он помнил тот день от начала до конца. — Может, я что-то не так понял? Или что-то пропустил...