Инктоберские драбблы: Good Omens

trunk - туловище, торс

— Между прочим, я видел, как он создавался, — Кроули заложил руки за спину и перекатился с пяток на носки и обратно, не отрывая взгляда от скульптуры. Азирафель тут же обернулся к нему, даже не пытаясь скрыть любопытство. — В самом деле? Ты наблюдал за работой Аполлония? — Агам. Не весь процесс, разумеется, в Афинах всегда было, чем еще заняться. — О да, — с энтузиазмом закивал ангел, — чудесные философские школы! Симпозиумы! А какой театр! — А еще вино, гетеры и гонки на колесницах, — почти мечтательно хмыкнул Кроули. Азирафель взглянул на него с укоризной, но тут же усмехнулся и покачал головой. Демон вот уже больше шести тысяч лет был неисправим, и в этом состояла изрядная доля его шарма.  Он снова перевел взгляд на скульптуру. Бельведерский торс, привезенный из Ватикана в рамках проекта «выставка одного экспоната», установили в атриуме Британского музея, прямо по центру, под рассеянным светом вечно пасмурного лондонского неба. И окружили чуть ли не дюжиной разных информационных табличек и интерактивных экранов, рассказывавших посетителям, почему эта работа «таинственного Аполлония Афинского, сына Нестера» стоит их внимания.  Как будто это требовало пояснений, в самом деле. — Значит, ты видел его целиком? — снова прервал молчание Азирафель. — До того, как он лишился... эээ... почти всего? Кроули невнятно угукнул. — Тогда ты можешь ответить на вопрос, занимающий ученых уже больше пятисот лет! Кто это? — ангел ткнул пальцем в скульптуру, будто без этого было неочевидно, о чем именно он спрашивает. — Геракл или Дионис? Или все же Марсий? — Ни тот, ни другой, ни третий, — демон пожал плечами. — Но тогда... — Это Никандр. Азирафель озадаченно умолк, перебирая в памяти известных ему Никандров. По всему выходило, что их было не так-то много. — Никандр из Колофона? — наконец попробовал угадать он. — Врач, который писал поэмы о болезнях и ядах? — А что, был и такой? — неподдельно удивился Кроули. Рыжие брови высоко взлетели над оправой очков, и на миг Азирафель увидел яркие глаза, не скрытые темными линзами. — Чем только люди не занимаются... Нет, этот Никандр — лавочник с соседней с Аполлонием улицы, продавал масло. Азирафель растерялся еще больше. — И делал это настолько хорошо, что его надо было непременно запечатлеть в мраморе? — спросил он. — Знаешь, ангел, — вкрадчиво ответил Кроули, — есть многое, что можно делать оч-чень хорошо, используя масло. — Салаты? — неуверенно поинтересовался Азирафель. И тут же по лицу собеседника понял, что, видимо, не угадал. Но спустя секунду демон глубоко вздохнул и кивнул. — И салаты тоже, конечно. Оба снова посмотрели на торс. Падавший сверху свет мягко обрисовывал каждую мышцу, каждый изгиб, и казалось, что мрамор едва заметно колышется, словно внутри камня медленно бьется вполне человеческое сердце. — А я впервые увидел ее только спустя полторы тысячи лет, — вздохнул ангел спустя несколько минут. — Микеланджело показал мне ее во время одной из наших прогулок по Риму. — Так это по твоему настоянию он не стал дополнять его конечностями и головой?  Азирафель слегка смутился. — Возможно, я мог бы навести его на мысль, что это произведение вполне самодостаточно в том виде, в котором есть, — Кроули не отвечал, и он продолжил. — По правде говоря, мне до сих пор кажется, что в его неполноте есть нечто важное. Будто потери, которые ему довелось перенести за долгую жизнь, сделали его особенным. — Не слишком ли много пафоса, ангел, — почти неслышно пробормотал Кроули себе под нос.  Повисшая пауза затянулась на несколько минут, в течение которых ангел и демон пристально рассматривали статую, будто видели ее впервые. — Ну хорошо, — наконец вздохнул Кроули. — Ты прав. В ее нынешней ущербности действительно что-то есть. — Ущербности?! Демон досадливо дернул щекой и прищелкнул пальцами. — Называй как хочешь. Незавершенности, так лучше? — Несомненно. — Главное, — с нажимом сказал Кроули, — что в ней есть уникальность. И кстати, если вдуматься, так она выглядит довольно современной! Вполне могла бы стоять где-нибудь посреди галереи Тейт. Особенно если выкрасить ее, скажем, в пронзительно-розовый. Азирафель представил неаккуратные потеки краски, сбегающие по мраморной груди на мраморный же живот, и невольно поморщился. Кроули ухмыльнулся: — Да ладно тебе, ангел, даже ты не можешь не признать, что ей пошел бы яркий цвет! — Как я убедился во время несостоявшегося Апокалипсиса, из нас двоих в скульптуре лучше разбираешься именно ты, — дипломатично сказал Азирафель. — О чем ты, черт во... — Кроули осекся и нахмурился, затем на его лице отразилось понимание, и он громко фыркнул. — Ангел! Если ты о той аллегории борьбы, то я тебе в тысячный раз говорю: нет в ней никакой двусмысленности! — Как скажешь, дорогой, — Азирафель безмятежно улыбнулся, развернулся и неторопливо направился к выходу. Он знал, что Кроули у него за спиной закатил глаза. И еще знал, что вот уже несколько недель каждый раз, когда демон смотрит на скульптуру у себя в квартире, он думает совсем не о добре и зле. И что когда-нибудь это наконец сработает. Азирафель был уверен: уже скоро.