Инктоберские драбблы: Good Omens

ornate — изысканно украшенный, нарядный

Кажется, это была четвертая бутылка. Или пятая? А-а, какая, в самом деле, разница, если урожай 1995 года был признан в Италии лучшим урожаем века, и два ящика Amarone della Valpolicella именно этого года сейчас стояли под журнальным столиком в магазине «А.З. Фелл и Ко». Снаружи, отсеченный задернутыми шторами на широких окнах, шел дождь — густой, ленивый, истинно ноябрьский, будто раздумывающий, не превратиться ли в мокрый снег. Он мерно шуршал по мокрой мостовой, по ступенькам крыльца, по стеклу светового купола, сейчас окруженного темнотой. Внутри же царили уют и тепло: настольные лампы с мягкими абажурами заливали светом корешки старых книг, негромко играла старая пластинка — ради разнообразия, не Прокофьев и даже не Шостакович, а Скотт Джоплин. Вероятно, если бы кто-нибудь сказал Азирафелю, что патефонные пластинки звучат всего несколько минут, он бы изрядно удивился: его собственные никогда не отказывались исполнить для него еще парочку-другую мелодий. Вот и сейчас регтаймы сменялись один за другим уже больше двух часов, но это нисколько не смущало ни хозяина магазина, ни его гостя. Кроули вытянулся на диване, закинув одну ногу на подлокотник и балансируя бокалом вина на раскрытой ладони, как если бы неудачливая посудина возжелала стать канатоходцем и немедленно принялась усердно тренироваться. Азирафель сидел напротив, слегка размякнув в потертом мягком кресле. Его любимые острые оливки почти закончились, и он раздумывал, не сходить ли на кухню за новой порцией, заодно прихватив из холодильника пирожные. Вставать было категорически лень, а применять чудеса ради такой малости как-то неловко. — А помнишь Версаль? — Кроули слишком резко взмахнул бокалом, но сам вовремя это заметил, строго взглянул на вино, уже почти готовое выплеснуться на диван, и то откровенно устыдилось своего порыва. — Те балы в зеркальном зале. Ты наряжался так, что от тебя солнце могло ослепнуть. Все эти кружева, вышивка, пуговицы с камнями, камзол цвета сливочного крема... и парик. Честное слово, ангел, у тебя был парик! Азирафель фыркнул и опустил взгляд в бокал. — Тогда все так одевались. Ты в том числе. — Никогда не носил чужие волосы. — И тебе напомнить, к каким скандалам это иногда приводило? Кроули самодовольно хмыкнул и покрутил бокал в пальцах. — Никто не наряжался так, как ты, — наконец сказал он. — Некоторое время я искренне считал, что ты решил обставить самого Людовика в битве за звание самого блистательного павлина Франции. — И зачем бы мне это понадобилось, позволь поинтересоваться? Демон беспечно пожал плечами. — Мало ли, какие нелепые идеи могли зародиться Наверху. Скажем, урок смирения для Короля-солнца? Пришла очередь Азирафеля усмехаться. — Даже Небесам было очевидно, что это бесполезно... Но по крайней мере он привнес в человеческую культуру балет, за одно это стоит сказать ему спасибо. — И за то, как ты выглядел в чулках, — подмигнул ему Кроули. Азирафель слегка покраснел, но тут же выпрямился и чопорно одернул манжеты. — Если уж говорить о моде, — с ностальгической улыбкой проговорил он, — то карнавалы в Венеции были куда интереснее. Кроули лениво потянулся и на несколько секунд прикрыл глаза, вспоминая. — Венеция-Венеция, средоточие порока, — почти промурлыкал он. — Город искусств и ремесел! — возразил ангел. — Вспомни, ведь на каждой самой крохотной площади играла музыка, и каждый гондольер обладал таким голосом, какие и не снились нынешним оперным певцам. — А еще костюмы, — кивнул демон. — Все эти маски, перья, блеск, неведомые персонажи, за которыми можно было спрятаться от любопытных глаз и собственных мыслей. — Не все хотели от чего-то сбежать, Кроули. — Разумеется, ты просто наслаждался праздником, — на губах демона проступила улыбка. — Тот белый плащ с кровавым подбоем особенно тебе шел. — Это алый цвет жертвенности Христа! — И дьявольского искушения. Говорю же, ангел, ты был в нем великолепен. Азирафель вздохнул. — И почему мне кажется, что за каждым твоим комплиментом стоит лукавый замысел? — Опыт! — Кроули многозначительно воздел палец к потолку. Ангел с улыбкой покачал головой и разлил по бокалам остатки из бутылки. Нужно было признать: начиная с определенного момента человечество определенно ощутило вкус к одежде и принялось экспериментировать с ней так активно, что он едва успевал следить за модой. Но это была интересная гонка, не лишенная изящества и своих внутренних правил. — А помнишь Бастилию? — со смехом спросил он. — До сих пор не знаю, что я делал бы, если бы ты тогда не пришел мне на помощь. Кроули тихо рассмеялся, запрокинув голову. — Мда, костюмчик у тебя был явно неподходящий для путешествий по революционному Парижу, — наконец ответил он. — До сих пор перед глазами эта картина — как ты сидишь в наручниках, и... — Я не хочу об этом вспоминать! — перебил его Азирафель сквозь собственный смех. История тогда в самом деле случилась пренелепая, и он до сих пор так и не рассказал Кроули, на что потратил свой лимит чудес перед тем путешествием во Францию. Демон хмыкнул, но спорить не стал, только потянулся под столик, извлек оттуда новую бутылку и откупорил ее касанием пальца. Пробка с тихим «чпок» выпала ему прямо на ладонь. — Меня гложет только один вопрос, ангел, — начал он, заново наполняя бокалы. — И какой же? — Очень простой. Сколько мы знакомы, ты всегда следил за модой, но этот костюм, — демон невежливо ткнул в Азирафеля пальцем, — не меняется уже полторы сотни лет. Он откинулся на спинку дивана и пригубил вино. Азирафель нервно улыбнулся. — В твоих словах нет вопроса. Кроули пожал плечами. — Если желаешь услышать его напрямую, пожалуйста. Ты, модник и любитель покрасоваться, уже полтора века носишь одно и то же с незначительными вариациями, достаточно взглянуть на твой жилет, чтобы это понять. Так вот, вопрос: почему? Что такого произошло сто пятьдесят лет назад, ангел? Азирафель вдруг понял, что в устремленном на него взгляде демона нет улыбки. И ни следа пьяной расслабленности, совершенно точно бывшей там еще несколько минут назад. Ангел тоже мог бы протрезветь. Но с удивлением осознал, что не хочет. Вместо этого он осушил свой бокал залпом, отставил его на столик и сполз пониже в кресле, сжимая пальцы на подлокотниках. — Вообще-то это не тот самый костюм, — попытался вывернуться он. — Вот бабочка, к примеру... — К дьяволу бабочку, — оборвал его Кроули. — Я же вижу, что она перешита из шейного платка. Азирафель глубоко вздохнул. Что ж, возможно, полтора века и пережитый вместе Апокалипсис — в самом деле достаточный срок, чтобы рассказать. Он прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Кроули не торопил его, и от одного этого вдруг стало легче. — Ты помнишь Сент-Джеймский парк? — наконец спросил Азирафель. — Я был там вчера, ангел, конечно я его помню. — Нет, — Азирафель покачал головой. — Я имею в виду, Сент-Джеймский парк в 1862 году. Кроули отвел глаза. Разумеется, он помнил. Как можно не помнить одно из самых больших разочарований в своей шеститысячелетней земной жизни. — Ты исчез, — негромко продолжил ангел. — Когда я тебе отказал. Исчез, словно все же нашел святую воду и воспользовался ей по назначению... по тому, что я тогда считал ее назначением. — Она была нужна мне только для защиты. — Да, я знаю... теперь я знаю. Но подумай сам, что я должен был думать? Ты пропал, я пробовал с тобой связаться, но все известные мне адреса и знакомства ничего не дали. Я... я был почти уверен, что ты в лучшем случае развоплотился и решил не проходить заново через всю эту бумажную волокиту ради нового тела. О худшем я боялся думать — и все равно думал. Постоянно. Я... — он судорожно выдохнул и потер лицо руками. — Нужно было послать тебе записку, — голос Кроули раздался совсем близко, и Азирафель вскинул голову. Демон сидел на подлокотнике его кресла, неведомо когда ухитрившись туда перетечь. — Ты бы не смог, — нервно усмехнулся ангел. — Ты ведь спал. Кроули пожал плечами. — Некоторые вещи можно предусмотреть, если хочешь. Другой вопрос, что в тот момент я был слишком зол и обижен, чтобы иметь такое желание. Но все же, ангел, на мой изначальный вопрос ты так и не ответил: причем тут одежда? Азирафель невесело хмыкнул. — Когда я видел тебя в последний раз — то есть, думал, что в последний, — я был в этом костюме. Кроули смотрел на него так пристально, что ангелу захотелось зажмуриться. Или выхлестать всю початую бутылку прямо из горла, в одно лицо. — Хочешь сказать, это что-то вроде памятника? — наконец спросил демон. — Скорее напоминание о том, что ты — не безусловная данность, — тихо ответил Азирафель. — И о том, что я не смог или не захотел тебя понять. Кроули на секунду сжал переносицу, потом помотал головой. — Ну предположим, — сказал он. — Но после того, как ты убедился, что я все еще существую, после лондонского Блица — почему ты все это не снял? — он жестом обвел Азирафеля с головы до ног. Ангел улыбнулся. — К тому моменту прошло столько времени, что я уже безнадежно отстал от моды и вовсе перестал видеть в ней смысл. К тому же, в сороковые мы с тобой все еще не разговаривали, а к шестидесятым этот стиль вновь вернулся в моду, и... — Короче говоря, ты просто привык, — фыркнул Кроули. Азирафель пожал плечами. — И все еще не выучился толком тебя понимать, — тихо сказал он. — Недавние события тому подтверждением. — Знаешь, ангел, — вновь заговорил Кроули спустя долгую паузу, — мне кажется, полтора века — вполне достаточный срок для самобичевания. И осознания даже самых сложных вещей. Он подал Азирафелю руку раскрытой ладонью вверх, и тот, чуть помедлив, мягко сжал ее в своей. А потом притянул к себе и приложил к груди, до боли стиснув переплетенные пальцы. Кроули не стал возражать. — Пора обзаводиться новыми привычками, — все так же серьезно продолжил демон. — И решительно избавляться от старых. Я помогу начать, если позволишь, — другой, свободной рукой он подцепил узел бабочки. И спросил совсем уже неслышно: — Можно? И Азирафель, не веря сам себе, кивнул.