Ихоровая пустота

«Добрейший вечер, дорогие телезрители ВоксТек! Сегодня мы поговорим о так называемой героической обороне в Солнечном Бастионе. В которой, по словам самих участников, замешаны древние силы, солнечные владыки и… внимание… сам Радиодемон!»

«А вот и наш так называемый герой. Повелитель звёздного света и модных причёсок, солнечный владыка, исцелитель, первый… кто вообще его назначил первым?»

«Мы получили сведения, что в его войске обнаружены праведники из Рая! Да-да, друзья. Ангелы. А ведь вы помните, что ангелы — это официальные враги Адской системы! Каким образом эти существа оказались под его началом?»

      Другой ведущий, переливающийся синими пикселями, встрял:       — Очевидно, что перед нами неприкрытое сотрудничество с чужими шпионами. Возможно, даже попытка поставить себя выше остальных владык Ада. А если вдуматься — разве не странно, что он взывает о помощи именно сейчас?       — Совпадение? Не думаю! — подпрыгнул первый.       Ночь Пентаграм-Сити не изменяла себе: неоновые вывески мерцали, словно лампочки, улицы гудели от перестрелок и убийств, и в каждом баре стоял свой кошмарный хор. Но поверх всего этого, как всегда, звучало телевещание ВоксТек. Огромные экраны на высотках, голограммы, радио на углах улиц, баннеры с кривыми пикселями — всё разом переключилось на один сюжет.       Экран ВоксТек вспыхнул ярко-синим, и на нём появилась знакомая парочка: Кэти Киллджой — губы, натянутые в хищную усмешку, глаза, острее бритв, и Том Тренч с его вечной маской химзащиты, который пытается не утонуть в собственных новостях и желании понравиться своей соведущей.       Кэти, как всегда, начала с напора, будто в студии стоял вентилятор и она вбрасывала в него пачки сплетен.       — Ну что, дорогие зрители, продолжаем обсуждать скандальную ситуацию на границе Ада, — протянула она с медовой язвительностью. — Наш драгоценный Повелитель света Аллесандр Этельен вновь вызывает вопросы. Почему он сотрудничает с Аластором? Сделка? Вынужденное соглашение? Или этот солнечный мальчик просто оказался игрушкой в руках Радиодемона?       Том, слегка моргнув, неуверенно вставил:       — Некоторые аналитики действительно предполагают наличие… скажем так… скрытой договорённости. Ведь не каждый лезет заключать союз с сущностью, которая… ну…       Кэти перебила его, как будто он говорил слишком медленно:       — …которая всех вокруг использует как реквизит в собственном шоу? Да, Том, об этом и речь. Государственный договор или сценический номер — вот что сейчас обсуждают наши источники.       Она наклонилась ближе к камере, будто собиралась признаться в страшной тайне.       — Хотя лично мне кажется, что этот повелитель света ведёт себя подозрительно дерзко для того, кто давно уже стал гостем в нашем Пентаграм-сити. На минуточку — порабощение населения Адских колоний идёт ровно так же, только с меньшим количеством блёсток.       Том кивнул слишком быстро, будто боялся отстать.       — Да, и многие задаются вопросом… не заманивает ли он жителей Ада под прикрытием спасительной миссии? С виду это добрые намерения, но, как отмечают эксперты, влияние Аллесандра стремительно растёт.       Кэти хмыкнула.       — Маньяк? Повелитель? Игрушка Аластора… выберите нужную строчку. Хотя чего ещё ожидать от существа, которое, судя по всему, не понимает, что границы Ада — это не место для спектаклей и рекламных кампаний. Нас, жителей Пентаграм-Сити, эти проблемы касаться не должны.       Она театрально закатила глаза.       — Но, судя по всему, у кого-то есть своё видение. Может, это продуманная пиар-акция? Неужели Чарли Морнингстар снова использует чужую трагедию, чтобы раскрутить свой «преобразователь грешников»? Или, быть может, это очередная попытка продвинуть свой милый… кхм… «отель Хазбин»?       Том постарался выглядеть уверенно:       — Некоторые источники действительно предполагают, что это всё может быть элементом рекламной кампании. Манипуляция страхом очень старый приём в медиа.       Кэти подмигнула камере, завершая идеальный сплетнический круг.       — Дорогие зрители, оставайтесь с нами. Мы готовим вам вечерний репортаж с участием лучших аналитиков, демонов-экспертов и особенно громких крикунов. Они помогут разобраться, насколько реальна угроза и кто из этих двоих повелителей играется с огнём опаснее.       Том выдохнул.       — Сразу после премьеры нового шоу, — он посмотрел на карточку. — …«Пусть бесоёбят».       Кэти широко улыбнулась, довольная как кошка, которая только что сбросила вазу.       — Не переключайтесь. Пентаграм-Сити всегда наблюдает. А мы — особенно тщательно.       Вокс спокойно сидел в кресле своего кабинета, отблески экрана танцевали на его угловом лице. Пальцы щёлкали по подлокотнику с чётким механическим тоном. На его мониторе была увеличена именно та самая запись Аластора, говорящего в свой в радиоэфир. Каждое слово Радиодемона Вокс прокручивал по двадцать раз, изменяя спектры, разбирая интонации.       — Неинтересно, — пробормотал он, мотнув головой на моменты с Аллесандром. — Этот солнечный педик… скукотища. Пафос, свет, кровь, какая-то мертвечина в голосе. Полный набор святоши.       Он переключил запись.       Аластор. Спокойная улыбка. Странная ровность голоса.       «щёлк»       Другой фрагмент: его реакция на упоминание угрозы.       «Щёлк.»       Ещё один: как он представляет Аллесандра.       «Щёлк!!!»       — Вот ты где, — прошептал Вокс. Его электронный голос стал ниже, жестче. — Я знаю, что ты что-то скрываешь. Что-то интересное, что-то уязвимое.       «ЩЁЛК, БЛЯДЬ!!!»       Тень от мониторов вычерчивала едва заметный тремор в его лице — раздражение, сдерживаемое с трудом, нарастающий гнев от бессилия.       — Ты полез туда, где тебе не место, Аластор… — Вокс наклонился ближе к экрану, словно хотел вцепиться когтями в пиксели. — И теперь я найду, за что тебя схватить!

***

      Бой давно перестал казаться боем, став чем-то вроде плохого сна, где земля всё время дрожит, воздух дребезжит от криков и выстрелов, а время тянется, как холодная патока. Казалось, что туман впереди дышит, с каждым вдохом выбрасывая наружу новые, более извращённые, более плотные, более враждебные к жизни формы.       Тянулись долгие часы битвы.       Энджел стрелял так долго, что руки ныли под тяжестью томпсонов. Ленты магазинов валялись под ногами ровным слоем, как шелуха. Его новые латные пластины покрылись копотью, царапинами и засохшей черно-красной слизью. Он выдыхал рвано, воздух застревал в горле. Мир качался.       Но хуже всего было смотреть на Аллесандра.       Его сильный, чистый, обычно теплый свет теперь будто мигал. Он всё ещё был ярким, но не таким целостным, будто кто-то проводил по нему пальцами, стирая мазки. Сердцевина сияния стала тусклее. Когда очередная тварь налетела, Аллесандр поднял щит; тот всё ещё вспыхнул золотом, но не так мощно… и тварь отлетела недостаточно далеко. Солдат рядом успел её добить, но сам при этом упал.       Энджел, дрожа, отсёк ещё одну мерзкую форму, что-то, похожее на шар ног и ртов. Он не думал, он просто нажимал на спуск. Каждый раз короткая вспышка, короткое облегчение, короткая победа, но за ними следовали новые. Новые и новые.       Яркая, почти белая кровь проступала из-под разрывов на доспехах Аллесандра. Она стекала полосами по золоту доспехов, плавилась на солнцеподобных узорах. Он всё ещё держался прямо, всё ещё двигал алебардой так, будто управлял штормом, но его шаги замедлились. Тварь ударила его в бок, он перехватил её, разорвал сиянием, но качнулся. Только на миг, но Энджел это увидел, когда перезаряжал оружие.       Он заорал так, как не орал даже в порностудиях Валентино, где за плохую сцену можно было получить удар кабелём:       — Не падай, блядь! Только не падай! — и всадил очередь в тех, кто пытался облепить Аллесандра со спины.       Он чувствовал, как гудят собственные ноги. Чувствовал, что стоит только позволить себе секунду отдыха и туман накроет его. Пальцы немели, ленты магазинов стали скользить в руках, глаза щипало от пороховой гари.       Офицеры рядом с Аллесандром уже едва держались. Их доспехи расколоты, лица вымазаны копотью и кровью, но они продолжали идти в ногу со своим командующим, будто сам этот свет, даже убывающий, удерживал их на ногах. Они били копьями, мечами, двуручниками, прикладами. Никто не отступал ни на шаг.       Выстрелы со стен рвали пространство сотнями тысяч магических вспышек, плазменных лучей, пуль, болтов. Но казалось, что всё это лишь раззадоривает туман, заставляя его шевелиться быстрее.       Тварей становилось больше, чем в начале. Больше, чем час назад. Больше, чем два часа назад.       Аллесандр, сияющий, упорный, почти божественный… угасал. Энджел понял это, когда в очередной миг, развернувшись, Аллесандр не поднял алебарду достаточно быстро. Мгновения хватило, чтобы коготь твари полоснул по его груди. Звук был мерзким: треск металла, мясо, дыхание, сдавленное от боли. Свет вспыхнул, автоматическая реакция, рефлекс, но погас быстрее, чем раньше.       Энджел выстрелил в эту тварь так яростно, что оружие ушло из рук, почти вылетело. Он поднял новое, даже не думая о весе, кровь шла из его губ то ли от напряжения зубов, то ли от удара, полученного раньше.       У него не было друзей здесь. Не было никого, кто бы был обязан его спасать. Но чёрт, сейчас это был единственный человек, кто удерживал весь этот край Ада от того, чтобы завалиться в пропасть.       Через несколько часов Аллесандр уже не мог сдвинуться с места. Несколько огромных чудищ, плотных, как скалы, и длинных, как тени, обрушились на него сразу. Их когти ударили по щиту — тот дрогнул, выгнулся, заставляя руку Повелителя уйти назад. Удары были настолько тяжёлыми, что их гром вывел всех вокруг из равновесия. Алессандр откатился на одно колено, но удержал линию.       Следующая тварь с пастью, похожей на раскрытый цветок, переполненной костяными иглами прыгнула ему в грудь. Алебарда прошла по диагонали, распарывая её пополам, но когти всё равно прорвали броню и впились в тело. Свет чуть моргнул, из-под разорванных пластин вновь хлынула светлая, почти белая кровь.       Аллесандр сделал глубокий вдох, как человек, уходящий под лёд. Затем выдохнул.       Мир вспыхнул, будто солнце вывернулось наружу, Повелитель границ погрузился в имплозию, прежде чем разорваться. Волна золотого света прошла по земле, по воздуху, по космосу, по телам. Она поднимала павших, как если бы невидимые руки тянули их из темноты. Раны стягивались, кости вставали на место, дыхание возвращалось. Те, кто уже был мёртв хотя бы на секунду, распахивали глаза и с рывком поднимались обратно в строй. Солдаты, валявшиеся в грязи, резко расправляли плечи, сжимали оружие, будто пьянея от новой силы. Крики боли сменялись криками ярости.       Энджел почувствовал, как золотая дрожь пробегает по нервам, как будто кто-то внутри груди повернул тугой ключ. Он вздохнул резче, чем хотел, и крепче сжал рукоять томпсона. Силы вновь наполнили его тело.       Но Аллесандр стоял, будто удерживаясь только чьей-то неведомой волей. Свет вокруг него начал разваливаться на отдельные нити, а лезвие алебарды опустилось на землю. Он попытался шагнуть, ноги предательски подкосились.       Он рухнул вперёд, тяжело, как падает статуя.       На несколько секунд туман отступил, вспышка ошеломила его. Но за этой короткой тишиной сразу раздался рёв, как если бы за горизонтом ворочался кто-то огромный.       — К господину! Быстрее! — закричали офицеры, голоса срывались от напряжения.       Из ворот уже выбегали солдаты — тяжёлые пехотинцы в полном доспехе, с гигантскими щитами и складными укреплениями, которые они тут же стали вбивать в землю, формируя новую линию обороны. Из-за своих щитов они выглядели как передвижные стены.       Воины возле Аллесандра кинулись к нему. Двое подняли его за плечи, трое за грудь, четверо за ноги и руки, заскрипев зубами от веса. Вознёсшаяся плоть не была лёгкой. Она была плотной, как металл, и горячей, как печь.       — Держим! Поднимаем! — кричала офицерша. — Несите его вперёд, пока туман не вернулся!       Она обернулась, увидела Энджела и закричала прямо ему в лицо:       — Ты! Розовый! Помоги, Сатана тебя побери!       Энджел моргнул, как если бы слова прошли мимо сознания, не зацепившись за блуждающий разум. Он был выжат, у него дрожали колени, пальцы сведены судорогой, а броня казалась теперь не удобной, а тяжеленной, будто её кто-то нагрузил камнями.       Но он всё равно рванулся вперёд, отбросив томпсоны на сухую землю.       Он подхватил Аллесандра за руку, за заплечье, за то, за что смог ухватиться, поразившись, насколько невесомым выглядел этот гигант снаружи и насколько чудовищно тяжёлым был на самом деле. Энджел вскрикнул от напряжения, но упёрся ногами, помогая тащить.       Они двигались медленно, каждый шаг был испытанием. Солдаты выставили щиты, прикрывая их, стреляли поверх голов, отбивали наскоки тех тварей, что вновь начали вырываться из тумана. И всё время они тащили массивного, расплавленно горячего, полубессознательного Аллесандра вперёд, прямо к самой линии тумана, туда, где свет и мрак почти соприкасались.       Тёмные, жуткие, сплетённые из чужих конечностей и кошмарных снов твари уже снова рвались вперёд. Но свет больше не поднимал павших, никакой золотой силы больше не бежало в венах солдат. Только пот, кровь и грубая ярость вперемешку со страхом.       Аллесандр был пугающе уязвим. Его тело, казавшееся незыблемым, теперь сочилось золотой кровью, густой и вязкой, которая стекала по латам водопадами расплавленного металла. Там, где доспех был разбит, он врастал прямо в плоть, а в местах, где монстры пробили его насквозь, блестели обломки костей слишком белые, слишком человеческие для того, кто жил в Аду уже много веков.       Энджел отводил взгляд каждый раз, когда замечал очередную трещину в броне. Настолько страшно было видеть солнечного владыку живым, но уже едва похожим на себя.       Аллесандр поднял дрожащую руку, протянул её в сторону тумана, откуда тянуло сыростью, ледяным шёпотом, чужой ненавистью. Его губы шевелились, он говорил на латыни быстро, постоянно, в попытке догнать ускользающую мысль. Некоторые слова Энджел слышал, будучи человеком, в Нью-Йорке.       Те же самые слова снова и снова. Одно и то же заклинание или молитва, или заклинание, отчаявшееся стать молитвой. Ничего не происходило, магия будто отвернулась.       Солдаты возле него ощетинились рядами щитов, копий, алебард. Но получая смертельные ранения, разрываемые на куски чудовищами они уже не поднимались, их тусклые тела растворялись с грязью, чёрной кровью, беспощадным туманом.       Энджел хотел бежать. Каждая клетка тела требовала этого. Ужас давил, скребся по внутренностям, как ржавые когти. Он слышал, как сердце пытается выбить себе путь наружу. И всё равно стоял рядом, вонзившись всеми лапами в один из щитов так сильно, что в одиночку мог отражать натиск.       Аллесандр шептал. Туман начал менять ритм.       Тело Повелителя дёрнулось. Он сделал последнюю попытку, его слова сорвались почти в хрип, и наконец свет вспыхнул отчаянной, голой, рвущей пространство вспышкой. Полоса света прорезала небо, как раскалённый нож, уходя прямо в космос, к далёким звёздам.       Твари… остановились. Сначала замерли, как будто потеряли цель, потом начали пятиться, верещать, расползаться в стороны. Туман понял, приподнялся над землёй, начал растягиваться вверх, как дым, но не сделал ни шага вперёд.       Атака была отражена.       Энджел сидел на земле, прижавшись спиной к огромному щиту, который всё ещё пах нагретым металлом и вонью монстров, его руки и ноги тряслись. Под когтями застряла чёрная кровь тварей, и она никак не хотела сойти, грудь вздымалась слишком резко, его лёгкие пытались выскочить наружу. Слёзы текли сами по себе просто как неизбежная часть истощения. Туман впереди теперь стоял неподвижной стеной, клубившись за этим барьером из света.       Энджел видел, как слуги осторожно поднимают Аллесандра, стараясь не задеть пробитые пластины. Теперь, когда битва кончилась, солнечный владыка выглядел не как блистательный бог, а как сломанный колосс: тяжёлые наплечники, расплавленные от ударов, засохшая кровь золотистыми прожилками, мышцы, дрожащие, будто струны на разорванной арфе. Его тушу поднимали семеро, ещё трое подстраховывали, а маги аккуратно поддерживали остатки света вокруг ран своими же измождёнными, дрожащими руками. Аллесандр склонил голову, смотря в пустоту, как человек, у которого уже нет сил даже дышать.              Офицерша подошла к Энджелу, вжавшемуся в большой щит за спиной, стукнув латной перчаткой по нагруднику, чтобы он обратил на неё внимание. У неё тоже дрожали пальцы, но она упрямо держала их крепко сжатой рукой, пытаясь спрятать слабость.       — Ты ведь новый личный помощник лорда? — Сказала она хрипло. — Давай приходи в себя… заберёшь щит и алебарду господина. С поля надо вынести всё его.       Энджел моргнул, резко подняв голову. Он пытался понять смысл слов, но в голове будто стоял гул от гранатомёта, которым стреляли слишком близко. Он видел лишь её плывущую форму — доспехи, серебро, маску, меч. Слёзы мешали смотреть осмысленно.       

***

      Энджел едва удерживал алебарду, когда подошёл к воротам: рукоять скользила, руки дрожали, будто их били током, внутри грудь всё ещё билась в ритме паники и изнеможения. Пальцы подрагивали на каждом шаге. И именно на этом фоне он увидел силуэт, который нельзя было перепутать ни с кем.       Аластор стоял так, будто битвы и не было. Ровная спина, расслабленные плечи, руки закинуты за спину в своей фирменной позе старомодного джентльмена, который едва скрывает кривую игру собственных теней. Конечно, улыбка при нём была всегда, будто маска, прибитая к лицу гвоздями. Но сейчас… сейчас уголки глаз выдавали очень многое.       Он видел, как тело Аллесандра несут мимо. Он видел, как золотая кровь, жидкое солнце, стекает длинной дорожкой. И когда одна капля сорвалась, Аластор вытянул когтистую ладонь, лёгким движением поймав её, будто ловил снежинку.       Капля плюхнулась в его ладонь и побежала тонкой искрой. Аластор смотрел на неё чересчур внимательно, как хищник, которого внезапно загнали в угол чем-то сильнее и важнее него. Уголки его губ слегка дрогнули, улыбка не исчезла, но стала… фальшивее. Жёстче. Едва сдержанная.       Он поднял взгляд на Энджела, который, согнувшись под весом алебарды, шагал мимо.       — Добрый вечер, дорогой, — произнёс Аластор мягко, будто они встретились на балу. — Тебе удивительно идёт латный доспех. Признаюсь, смотрится весьма героично.       Энджел не отреагировал, он сильнее сжал рукоять алебарды, стараясь не уронить её. Он шагнул чуть в сторону, оставляя расстояние между собой и Аластором, и поспешил дальше во внутренний двор, будто боялся, что если задержится хоть на миг, ноги просто подогнутся. Он даже дышал вполсилы, лёгкие всё ещё были забиты дымом и гнилым смрадом от монстров.       Аластор провожал его взглядом уже без своей весёлой игры. Его глаза сузились, в них вспыхнул багровый отблеск. Он перевёл взгляд на собственную ладонь, где золотая кровь уже почти впиталась, и тихо, очень тихо втянул воздух, будто определял по запаху, насколько близко смерть прошла к солнечному владыке.       Тень вокруг него тонко, едва заметно дрогнула.       — Значит… так далеко он зашёл, — пробормотал Аластор почти неслышно, смотря на барьер, который воздвиг Аллесандр за закрывающимися воротами.

***

      В сердце Солнечного Бастиона покои Аллесандра Этельена были оазисом тепла и уюта в царстве вечной тьмы. Комната была изящной и приятной, с высокими сводчатыми потолками, украшенными фресками охот на оленей, королевских балов и турниров, что напоминали о его былой жизни. В центре возвышалась огромная кровать на массивной каменной плите, покрытой мягкими шкурами, перинами и шелковыми простынями цвета янтаря; над ней раскинулся балдахин из полупрозрачной ткани, расшитой серебряными нитями, едва заметно колыхались.       Свет здесь был мягким и теплым, льющимся от вечных ламп, имитирующих солнечные лучи, и от камина, где потрескивал огонь, отбрасывая танцующие тени на стены. Уют обволакивал, как теплое одеяло: несколько книжных полок, заставленных древними трактатами о медицине, томами сказок, мифов и легенд, а также древними манускриптами; молитвенный алтарь с простым крестом из дерева, окруженный свечами; удобные кресла и диваны, обитые бархатом, приглашали к отдыху; широкий стол из темного дерева, заваленный картами границ и пергаментами; и даже телевизор — современный артефакт из Пентаграм-Сити, мерцающий в углу, как окно в хаос Ада. А за огромным окном, обрамленным тяжелыми шторами, простирались бесконечные скопления звезд, величественный космос, где галактики вихрились в танце, напоминая о той Пустоте, что таилась за красотой.       Двери распахнулись с тихим скрипом и молчаливые жрецы в длинных балахонах и масках, скрывающих лица, внесли тело Аллесандра. Он был в ужасном состоянии после битвы. Жрецы осторожно опустили его на кровать, двигаясь почтительно и тихо. Казалось, один лишний звук, неудачное касание, и Аллесандр Этельен погибнет.       За слугами вошел Аластор, в глазах мелькнула тень, боль и грусть, что он прятал за вечной ухмылкой. Он встал рядом с кроватью, скрестив руки на груди и сжимая посох-микрофон. Аластор чувствовал укол в душе: видеть Аллесандра таким сломленным, уязвимым, жгло, как статический разряд в прямом эфире, но виду он не подал, ухмылка оставалась твердой.       Молчаливые жрецы принялись за дело, их руки в перчатках осторожно снимали разорванные пластины доспехов, отстегивая искореженный металл, тревожно звеневший, когда падал на пол. Но когда дело дошло до переворота, чтобы снять оставшиеся фрагменты со спины, они замялись. Массивное тело Аллесандра, мускулистое и тяжелое, как у падшего ангела, не поддавалось их усилиям; жрецы мучаются, пытаясь приподнять его, их балахоны шелестели в напряженной тишине.       Аластор не выдержал, он шагнул вперед, отстраняя жрецов жестом. Он без труда поднял массивное тело Аллесандра, предельно нежно, как будто держал хрупкий артефакт, его когтистые пальцы едва касались кожи, чтобы не причинить боли. Золотые волосы Аллесандра упали на плечо Аластора, а его голова откинулась, обнажая шею, словно высеченную из мрамора. Жрецы, не медля, сняли все оставшиеся пластины, металл звякнул в последний раз, и тело опустилось обратно на кровать, теперь обнаженное и уязвимое, покрытое ранами, что ждали исцеления. Аластор отступил, смотря, как тело Аллесандра обматывают крепкими и плотными бинтами.       Через час покои погрузились в полумрак: жрецы ушли, унеся с собой тазы с кровавой водой и окровавленные бинты. Дверь тихо закрылась, и тень, повинуясь безмолвному приказу Аластора, сама повернула тяжёлый засов. Щелчок замка прозвучал как точка невозврата.       На огромной кровати лежал Аллесандр: обнажённый, вымытый, перевязанный белоснежными повязками, что уже проступали золотистыми пятнами крови. Его тело, массивное, как у древнего титана, казалось высеченным из солнечного света: широкие плечи, мощные руки, рельеф груди и живота, покрытые старыми и свежими шрамами, но всё равно прекрасное, почти божественное. Только сейчас оно было уязвимо: кожа бледная, почти прозрачная, дыхание едва заметное, ресницы дрожали от усталости.       Из пересохших губ вырвалось еле слышное:       — Аластор…       Тяжёлая, дрожащая рука потянулась к Радиодемону.       Аластор замер на мгновение. Вечная улыбка исчезла. Глаза, обычно горящие маниакальным весельем, потемнели, сохраняя свой нечеловеческий вид. Он поставил микрофон к стене, медленно положил монокль на стол. Затем, не отрывая взгляда от Аллесандра, расстегнул пиджак, стянул его с плеч, бросил на кресло. Рубашка последовала за ним: пуговицы одна за другой отлетели, обнажая бледную грудь и тонкие линии старых шрамов на плечах.       Он подошёл к кровати, опустился на колени рядом, взял протянутую ладонь и сжал её своими когтистыми пальцами, осторожно, будто боялся сломать.       — Я здесь, мой свет, — в шёпоте были слышны помехи, но не было никакой театральности.       Аластор наклонился и коснулся губами губ Аллесандра: медленно, бережно, словно это был первый и последний раз. Поцелуй был тёплым, долгим, без тени игры или власти, только чистая, почти болезненная нежность. Потом он поднялся, перекинул ногу через край кровати и лёг рядом, осторожно притягивая к себе огромное, израненное тело. Аллесандр тяжело вздохнул, когда голова его легла на грудь Аластора, а когтистая рука обняла его за талию.       — Я опоздал, — тихо сказал Аластор, проводя когтями по золотым волосам, осторожно, чтобы не задеть повязки. — Но больше я не уйду.       Аллесандр едва заметно улыбнулся, он медленно согревался: тепло Аластора, его рога, что теперь служили странным, но надёжным укрытием, когти, что гладили спину вместо того, чтобы рвать, всё это было чуждо Аду и потому невероятно драгоценно.       Но свет в покоях внезапно стал невыносимо ярким, будто само солнце решило втиснуться внутрь комнаты и разорвать Аллесандра изнутри.       Солнечная, дарованная космосом магия, что всегда была его даром и проклятием, теперь запустила регенерацию. Кости, сломанные в десятках мест, начали срастаться с хрустом, похожим на треск ломающегося льда, мышцы натягивались, как струны, рвались и снова сплетались, кожа под повязками пузырилась и затягивалась, выталкивая наружу осколки ихора, брони и старой крови. Каждый нерв кричал.       Аллесандр выгнулся дугой на кровати, массивное тело задрожало, как в лихорадке. Громкий, животный стон вырвался из его груди, переходя в крик: хриплый, раздирающий, нечеловеческий. Он изворачивался, пытаясь вырваться из собственного тела, золотые волосы прилипли к мокрому от пота и слёз лицу.       — Аластор… убей меня! — на выдохе прокричал владыка, вжав шею в плечи. — Я не могу… больше… не хочу…       Он дёргался, когти вцепились в простыни, разрывая шёлк. Свет лился из ран, как расплавленное золото, прожигая воздух.       — Я не хочу быть Повелителем! Не хочу исцелять! Не хочу держать эту проклятую границу! Освободи меня… пожалуйста…       Слова вырывались вперемешку с рыданиями и бредом: он звал имена давно погибших солдат, шептал молитвы, которые не слышал никто, кроме него самого, проклинал звёзды за окном, проклинал себя за то, что выжил снова и снова. Всё, что он держал внутри веками, выплёскивалось наружу. Сломленный, уставший, безумный Аллесандр, которого мало кто видел. Только сейчас, на грани, маска окончательно треснула.       Аластор не отпускал.       Он навалился сверху, прижимая к себе это огромное, дрожащее тело, обхватывая руками и ногами, как цепями из плоти и тени. Его когти впивались в плечи Аллесандра, но не ранили, лишь удерживали. Тени его силы обвились вокруг кровати, глуша крики, чтобы они не разнеслись по всему Бастиону.       — Нет, — тихо, но непреклонно повторял он каждый раз, когда Аллесандр выгибался и кричал. — Нет. Ты не уйдёшь. Не сейчас. Никогда.       Он прижимал его голову к своей груди, заставляя слушать биение своего чёрного сердца, гладил по мокрым волосам, шептал в самое ухо:       — Ты мой. И я не отдам тебя ни Пустоте, ни смерти, ни твоему собственному отчаянию. Дыши. Дыши со мной.       Свет становился всё ярче, кости хрустели в последний раз, мышцы наконец срослись.       Аллесандр задрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, потом обмяк. Крики перешли в хриплые стоны, стоны в тихие всхлипы. Слёзы катились по вискам, смешиваясь с потом.       — Я устал… — прошептал он еле слышно, голос совсем детский.       — Знаю, — ответил Аластор, целуя его висок, веко, мокрую щёку. — Спи. Я держу тебя.       

***

      В Солнечном Бастионе, где стены из светлого камня должны были нести покой, чаще всего в ночи раздавался один звук — крик.       Именно хриплый, рваный, полный боли и ужаса крик, что вырывался из покоев Аллесандра и эхом разносился по коридорам и укреплениям, заставляя даже самых закалённых стражей опускать головы в попытке забыть о состоянии своего господина.       Приступы начинались не сразу.       Сперва это была едва заметная дрожь, будто внутри Аллесандра что-то медленно натягивалось до предела. Его веки дрожали, дыхание становилось поверхностным, прерывистым. Он мог ещё шептать имя Аластора, ещё пытаться улыбнуться сквозь боль, но в глазах уже вспыхивал чужой свет, холодный, звёздный, не его.       А потом всё рушилось, тело выгибалось так резко, что кровать ломалась и трещала под весом. Позвоночник изгибался неестественной дугой, кости хрустели, будто их снова ломали, из горла вырывался звук, который не должен был принадлежать человеку, демону или праведнику — низкий, вибрирующий, будто из самой Пустоты вырывалось эхо древних богов. Глаза распахивались, в них не было ни зрачков, ни радужки, только белое, ослепительное сияние, как будто солнце взорвалось внутри черепа.       Он начинал рвать себя, когти вонзались в собственную грудь, разрывая свежие шрамы, выдирая куски плоти, потому что «там внутри они всё ещё шевелятся». Он царапал лицо, пытаясь вырвать глаза, крича, что они смотрят изнутри. Иногда он бил головой о каменную плиту кровати, снова и снова, пока золотая кровь не текла по вискам и не заливала подушку, иногда падал на пол и катался, бился о стены, выгибался так, что казалось, его позвоночник вот-вот лопнет.       Голос пропадал, оставался только хрип и шепот на языках, которых не существовало в Аду: шипящие, щелкающие, вибрирующие слова, которые заставляли свечи гаснуть, а тени корчиться в углах от ужаса. Он звал имена давно мёртвых солдат, шептал молитвы на древнеарамейском, потом переходил на крик, умоляя отпустить его, прекратить страдания.       Часто он видел бездну вместо своих покоев. Он вытягивал руки вперёд, будто отталкивал невидимых тварей, и кричал «Не трогайте их! Не трогайте их! Я здесь! Я могу сражаться!».       В этот момент он был снова на границе, один против всего космоса, принимая удар за ударом, пока тело не начинало гореть изнутри.       Самое страшное случалось, когда свет выходил наружу. Кожа пузырилась, лопалась, обнажая мышцы, а потом мгновенно затягивалась, и он кричал ещё громче, потому что это было хуже смерти — вечное возвращение к жизни, когда хочется только исчезнуть.              Он был сломлен задолго до того, как кто-либо увидел. Века боли, одиночества и ответственности раскололи его изнутри, и приступы были просто моментами, когда трещина становилась пропастью.       Только Аластор мог подойти к обезумевшему Повелителю, когда тот был сломлен, беззащитен и страшен в своём безумии.       Он ловил тяжёлые руки, что рвали собственную плоть, прижимал их к кровати. Он обхватывал массивное дрожащее тело, прижимал к себе, не давая разбить голову о камень. Он шептал в самое ухо, пока крик не переходил в хриплый всхлип:       — Тише… тише, мой свет… я здесь. Ты не один. Ты не уйдёшь. Я держу тебя.       Аллесандр вырывался, рычал, плакал, умолял убить его, но Аластор не отпускал. Никогда. Даже когда золотые когти оставляли кровавые борозды на спине Радиодемона, даже когда свет выжигал кожу на руках, он держал, пока приступ не отступал, пока тело не обмякало в его объятиях, измождённое, напуганное, жалкое.       Бедный, несчастный Аллесандр. Тот, кто стоял между Адом и небытием, кто принимал на себя удар за ударом, кого никто не мог заменить, потому что никто другой не выдерживал натиска космического ужаса, тот самый Аллесандр сейчас выглядел как сломанная игрушка в руках беспощадного мира.       «Ты не должен был быть один. Прости, что я позволил тебе быть одному.»       

***

      Утро в покоях Солнечного Бастиона наступало не с рассветом (солнца здесь никогда не было), а с едва заметным потеплением света в камне стен. Он становился мягче, золотистее, сам Бастион, почувствовав, что его хозяин всё ещё жив, позволял себе облегчённо выдохнуть.       Аллесандр открыл глаза медленно, веки были тяжёлыми, будто на них лежали века сражений и боли. Всё тело ныло, но это была уже не та раздирающая боль, что рвала его на части ночью — кости срослись, мышцы затянулись, кожа под свежими повязками была гладкой и тёплой. Осталась лишь глубокая, всепроникающая усталость, будто из него выкачали не только кровь, но и последние крохи воли.       Он лежал на боку, прижатый к Аластору спиной. Тот обнимал его сзади: одна рука под головой Аллесандра вместо подушки, другая тяжёлая, тёплая, лежала на его груди, прямо над сердцем, словно проверяя, бьётся ли оно ещё. Рога Аластора касались золотых волос, а дыхание демона щекотало шею ровным, спокойным ритмом.       Аллесандр вдохнул, воздух входил в лёгкие легко, свободно. Стало намного спокойнее дышать. Он осторожно повернулся в кольце рук, насколько позволяла слабость, и оказался лицом к Аластору. Тот не спал, красные глаза смотрели на Аллесандра внимательно, без ухмылки, просто смотрели.       Аллесандр долго молчал, прежде чем спросить хриплым и тихим голосом:       — Ты… останешься ещё хоть немного?       Он спросил это так, будто боялся, что ответ будет «нет». Как будто знал, что имеет право просить лишь крохи.       Аластор провёл большим пальцем по его щеке, стирая след от высохшей слезы, и ответил спокойно без обычного театрального лоска:       — Моя программа немного изменилась, мой свет, эфир подождёт. Я остаюсь здесь, в Бастионе. Рядом с тобой, пока мы не разгоним этот твой надоедливый туман.       Аллесандр закрыл глаза. По щеке скатилась одна-единственная слеза.       Аластор не дал ей добежать до подбородка, уверенно впившись в губы Аллесандра, совершая акт средний между жадным поглощением и поцелуем.