Ихоровая пустота

      «Дьявол — это не татуированный байкер с металлическими шипами и цепями, курящий в баре. Нет, это элегантный джентльмен в сшитом на заказ костюме с медовым голосом и очаровательной улыбкой, потягивающий коньяк и с искренней близостью выслушивающий ваши жизненные проблемы. Именно так он вас и заманивает.»

      Чарли открыла резную дверь покоев очень тихо, как будто боялась вспугнуть сон, хотя прекрасно знала, что отец не спит уже тысячелетиями. Внутри царил привычный хаос из ярких подушек, стопок старых нот, разбросанных флюгельгорнов и, конечно же, полчища резиновых уточек, расставленных так педантично, что казалось, будто они охраняют границы его личного одиночества. Она решила сообщить папе в последний момент, потому что набиралась решительности и помогала подготовить отель к отбытию.       Люцифер сидел на полу, скрестив ноги, и пытался выстроить из уточек какую-то замысловатую геометрическую конструкцию. Вид у него был царственный ровно настолько, насколько может быть царственным бессмертный ангел, трясущий резиновой уткой в каждой руке.       — Чааарли, солнышко моё! — Он взмахнул обеими уточками разом, как только увидел дочку. — Заходи! Смотри, я почти довёл до совершенства симфонию из «кря».       — Папа… — Чарли улыбнулась, но можно было легко увидеть тревогу. — Нам нужно поговорить.       Люцифер мгновенно расправил плечи. Уточки выпали из его рук, жалобно подпрыгнули и покатились.       — Что-то случилось? — голос стал мягче. — Останься со мной ненадолго. Я как раз закончил настройку Кря-оркестра…       — Папа. — Она выдохнула, собирая в кулак свое решение. — Я ухожу в Солнечный Бастион. И… перенесу туда отель. На время…       Люцифер моргнул один раз. Потом второй.       — Куда? — искренне удивился он.       Чарли опустилась на колени напротив него, словно хотела объяснить ребёнку.       — Солнечный Бастион. Тот самый, где сейчас Аллесандр Этельен. — В её глазах горело решительное сияние, но она всё равно искала поддержки у отца. — Ему нужна помощь. И тем, кто рядом с ним, тоже. Отель сможет стать укрытием, центром поддержки… Надеждой.       Люцифер поднял брови так высоко, что они почти встретились с потолком.       — Аллесандр… Аллесандр… — Он провёл рукой по подбородку. — Имя знакомое. Уточни: это тот бедолага, который в твоём детстве дарил тебе солнечные камешки? Ты из них делала… те светящиеся гнойнички?       — Звёздное небо, — Чарли улыбнулась теплее. — Да, он. Его кристаллы светились месяцами. Ты тогда говорил, что он странный, но хотя бы не воняет.       Люцифер щёлкнул пальцами.       — А-а-а! Тот сияющий тип! Да, помню. Но, милая… — он чуть подался вперёд, его голос стал серьёзнее. — Там же адски опасно. Прямо в буквальном смысле. Там хотя бы есть доставка?       Чарли наклонила голову.       — Именно поэтому я хочу помочь, он приходил ко мне за помощью, но… я не сразу пришла к тебе. Я не могу оставить его одного, и даже Аластор сейчас там, вместе с ним…              Люцифер, конечно, ещё секунду назад был мягким и почти домашним, но стоило Чарли произнести имя Аластора — его лицо тут же сморщилось, будто он откусил лимонный ломтик, настолько мерзкий и едкий, что это испортило весь его день.       — Аластор? — Пренебрежительно высунул язык падший ангел. — Милая, ты уж больно любишь водиться со всякими… сомнительными субъектами. Сначала один демон, потом другой…       Чарли закатила глаза, но спокойно ответила:       — Папа, он помогает Аллесандру. И Энджел. И он попросил меня… попросил нас… о поддержке. Ты должен понимать, что сейчас в этих землях ситуация катастрофическая. Поэтому я пришла к тебе, чтобы и ты мог помочь… поучаствовать… Хотя бы немного!              Люцифер поднялся с места, начиная ходить по комнате и водить пальцем по воздуху.       — Чарли… — на выдохе сказал он, его голос тянулся, словно он пытался получить себе немного свободного места. — Пойми, я не могу вмешаться. Я держу на себе половину этого города. Если я уйду, тут всё развалится быстрее, чем твои первые попытки построить отель.       — Но там гибнут солдаты, — тихо сказала она.       — Гибнут вообще везде. Ад — не место, где можно раскидываться силами ради каждого крика. И всё же… — он устало помотал головой, — я волнуюсь за тебя. Давай ты забудешь об этой затее?       Чарли подняла голову, уверенная, сильная, но с дрожью, которую отец видел, даже если она думала, что скрывает её.       — Я знаю, что делаю. И я знаю Аллесандра. Он никогда бы не попросил, если бы не был в беде. Он… — она сжала руки. — Даже если я буду одна, я должна это сделать хотя бы ради остальных.       Люцифер вздохнул так, будто собирался поднять на плечи очередную эпоху, и сокрушённо, окончательно сдавшись, сказал, повернувшись к дочке:       — Я поговорю с Аллесандром.       Чарли вскинулась.       — Папа, ты же… ты сам говорил, что если уйдёшь из города, всё развалится…       Он дернул бровью, развёл руками и выдал совершенно бесстыдно:       — Я наврал. Немного. Ну ладно, много. Хотел выкрутиться, чтобы ничего не делать. Иногда ведь можно позволить себе маленькую ложь ради покоя.       Люцифер шагнул к стене, где висела большая картина: их семья, вся, целиком, в ту редкую эпоху, когда никто ещё не спорил, не ругался и не переживал о судьбах мира. Люцифер с мягкой улыбкой, Лилит с тем сиянием, которое могло укротить бурю, и крошечная Чарли, улыбающаяся между родителями.       Она подошла рядом. Они смотрели на картину вместе молча, с тем особым тяжёлым теплом, в котором прячутся и ностальгия, и любовь, и странная, взрослая тревога. Морнингстары несчастны.       Люцифер тихо проговорил:       — Если ты хочешь помочь друзьям… — он ищет слова, — мне нужно защитить тебя. Даже если мне совершенно не хочется влезать в эту космическую кашу. Я не понимаю, что там происходит. Никто не понимает.       Он положил ладонь ей на плечо.       — Но если ты туда пойдёшь, мне придётся сделать всё, что смогу.       Слова звучали быстро и слегка сбивчиво, но от этого настоящими.       Чарли не выдержала и прижалась к нему, обняла крепко, как в детстве. Её голос задрожал:       — Спасибо, папа… правда. Я… я так боялась, что ты запретишь. Или скажешь, что я глупая. Или что… что я всё делаю неправильно…       Он обнял её в ответ так аккуратно, будто она всё ещё была той малышкой на картине.       — Глупая — точно, — пробормотал он себе под нос без тени злости. — Но добрая — редчайшая роскошь в Аду. И да… Аллесандр был добр к тебе. Ко мне — почтителен, почти чересчур. И, разумеется…       Люцифер театрально закатил глаза, смотря наверх:       — Самый скучный мудак во всей этой огненной яме. Просто чудо, как демон может быть одновременно таким ярким и таким… томительным. Но он друг нашей семьи, а друзей бросать дурной тон, да, крошка?

***

      Аластор, как ни странно, ничуть не притушил свой фирменный радиошум, переехав в Бастион. Его голос продолжал звучать в эфирах. Своим чарующим и мелодичным, гибким голосом он пел, проводил подкасты, вёл новости, тщательно готовя текст на листах — разумеется, в него он совсем не смотрел, так как слова идеально складывались в предложения сами — он лишь соблюдал этикет ведущего.       Аллесандр выделил ему узкий, высокий, словно специально построенный для того кабинет в одной из башен. Аластор эту комнату обустроил так, будто она существовала здесь всегда: антикварные микрофоны, передатчики, лампы с красными огоньками, тёмная мебель, стенды с катушками, провода и странного вида аппаратура, поблёскивающая знакомой радиоактивностью.       И, конечно, он видел. Заметить он всегда умел лучше других.       Энджел почувствовал это первым — ощущение, что радиоволны следят за ним внимательнее, чем обычно. Аластор ничего не говорил, но в его улыбке иногда сверкала слишком острая нотка, словно он знал что-то, что предпочитал пока держать при себе, когда они проходили мимо друг друга.       Суровая земля вокруг Солнечного Бастиона напоминала Энджелу, что он больше не в мягком, изнеженном Пентаграм-Сити. Ад, вопреки расхожим ожиданиям, не был бесконечным огненным цирком — он был капризной, жестокой землёй, которая каждый день проверяла живучесть тех, кто в ней существовал.       Здесь климат гулял от крайности к крайности. Иногда валил снег такими тяжёлыми хлопьями, будто небеса решили обрушить весь свой запас сразу. Мороз в такие дни был колючим и злым, пробирал до костей, что в Аду само по себе казалось издевательством. В другие дни наступала сухая, густая жара, и даже демоны начинали чувствовать себя в печи.       А порой тьма накрывала землю не по расписанию. Стена мрака спускалась из-за выбросов серы и пепла, поднятых из адских разломов. Она накрывала адские пустоши так плотно, что в такие часы приходилось идти по памяти, ориентируясь на огни Бастиона.       Бывали недели проливных дождей, небо вываливало на землю океаны воды, гром раскалывал воздух, и от вспышек молний каменные стены дрожали. Штормы сметали всё слабое, всё непрочно стоящее, заставляя выживать только тех, кто держался друг за друга.       Бастион называли Солнечным вовсе не только потому, что им владел Аллесандр. Хотя его имя давно стало синонимом тёплого и солнечного сияния, именно сама крепость носила в себе свет куда более древний и осязаемый.       На вершине главной башни, выше флагов, зубцов и колоколов, стоял Солнечный камень. Годы кропотливой работы, буквально по крошке света, по капле энергии Аллесандра складывались в этот кристалл. Когда к нему приближались, можно было почувствовать ровное, спокойное тепло, домашнее, такое, которое бывает у костра в особенно мрачную ночь.       Аллесандр говорил, что Солнечный камень — частица того Солнца, что когда-то грело его народ. Он сумел сохранить её во мраке и пустошах Ада. Кристалл питался его силой, рос, светился мягким золотом и никогда не угасал полностью. Даже если сам Аллесандр падал от перенапряжения, камень лишь тускнел, но продолжал держать свет.       По ночам вокруг башни витали полупрозрачные нити сияния, свет учился летать и ещё не до конца понимал, как работают крылья. В плохую погоду, когда небо плевалось пеплом или разрывалось молниями, свет разрастался в ширину, становясь барьером, грел стены, прогонял туман и удерживал чудовищ от штурма. Он был маяком.       В любую тьму, в любой шторм защитник Бастиона мог поднять голову и увидеть золото наверху. Знать, что там свет, что он не пропадал. Это давало силы лучше любого приказа, страха или желания. Даже просто находиться в пределах сияния камня значило испытывать тихое, уверенное чувство безопасности, тепла и важности всего, что защищают солдаты Аллесандра вместе со своим владыкой.       Теперь Солнечный камень сам питает Аллесандра своей силой. Но если его снять с цепей и разбить, тьма поглотит Бастион, а световой купол исчезнет.       

***

      В Бастионе не бывает «лёгких» дней, и Энджел прочувствовал это быстро. Роль личного помощника Аллесандра превратилась в почти военную службу с отчётливым расписанием, тяжёлой ношей и постоянным ощущением, что он участвует в чем-то куда большем, чем думал.       Каждое утро начиналось одинаково: после зарядки и пробежки Энджел проверял, подали ли Аллесандру завтрак и вино вовремя. Дальше — инспекция его доспехов. Это означало: снять, осмотреть каждую пластину, отметить вмятины, зелёные разводы, запекшуюся золотую кровь, отправить всё кузнецам на очистку и починку. Алебарду он уже научился держать так, чтобы не вывихивать плечо, но таскать её всё равно было подвигом.       Письма, донесения, доклады — вечно растущая гора бумаги. Энджел ходил с ними по Бастиону, стучался в комнаты, участвовал в военных собраниях, где сидел тихо, впитывая каждое слово. Он передавал Аллесандру печати и перья для подписания договоров и контрактов, подавал карты, ухаживал за его конём, который, к слову, был умнее половины офицеров. Ещё нужно было следить, чтобы слуги приносили дрова в покои, подливали воду в кувшины и ванну, и не забывали новое мыло.       И вся эта блядская работа требовала выносливости, внимания и блядской ответственности.       У него даже появились настоящие тренировки с офицерами, которые терпели его ворчание, но не делали скидок. Стрельба, марш-броски, хождение на разведку в доспехах, которые тёрли задницу, бёдра и грудь так сильно, что Энджел после целого такого дня хотел сломать ближайшего инструктора через колено. На вторую неделю он уже мог поднимать щит Аллесандра без дрожи в локтях.       И да, он нашёл нескольких солдат. Красивых, крепких, тех, кто смотрел на него будто он был глотком свежего воздуха в этой суровой каменной коробке. Они заглядывали к нему после смены, неловко смеялись, роняли одежду на пол. Энджел охотно принимал их, ведь тело требовало и страсть кипела, а одиночество становилось переносимее с парочкой хороших членов тут или там.       Но что-то менялось, и он не мог это игнорировать.       Каждый день он всё чаще ловил себя на мысли о Аллесандре. О том, как тот говорит спокойным, внимательным голосом; как улыбается, как смотрит.       Неловко это было признавать даже самому себе, но Энджел начал искать поводы оставаться рядом дольше. Собирать карты медленнее, задерживаться после совещаний, следить за тем, чтобы доспех был идеально чист — лишний раз, просто так. Ему нравилось слушать этот тихий, раскатистый смех Аллесандра, когда они бегали вокруг бастиона. Нравилось, что тот всегда вежлив, добр, терпелив и умеет слушать, даже если Энджел был острым на язык.       Солдаты приходили и уходили. Телевизор шумел без конца. Музыка спасала от тишины.       Но самые насыщенные минуты дня Энджел проводил не в своей постели и не на диване, а стоя рядом с лордом Солнечного Бастиона, пока тот работал или просто проходил мимо него, сияя как маленькое, упрямое солнце.       

***

      В Аду снег был редким гостем, но если уж приходил, то валился тяжёлыми, обжигающе холодными пластами. Бастион утопал в белом мареве, и каждый, от офицеров до поваров, суетился, пытаясь расчистить дорожки, укрепления и подходы к стенам.       Аллесандр работал вместе со всеми, легко перекидывая лопатой огромные кучи снега, согревая пространство вокруг себя. Энджел, закутавшись в тёплую накидку, выискивает момент, когда можно поговорить без лишних ушей.       Он ставит лопату в сугроб, опирается на черенок, глядит на Аллесандра наглым, откровенным, без тени дипломатии прищуром. Достаёт сигарету и зажигает её, широко улыбаясь.       — Слушай, солнышко… — голос у него ленивый, обволакивающий, однако проницательный слух почувствует давление. — Ты с этим болтливым радиокабелем случаем не шпилитесь? А то вы с ним… ммм… подозрительно часто утыкаетесь друг в друга. Я такие вещи замечаю…       Такого вопроса многие бы смутились, кто-то бы вспылил, кто-то бы стал юлить. Но Аллесандр лишь чуть шире улыбается, по глазам видно, что он немного задумался. Он сдвигает снег, затем выпрямляется, смотрит Энджелу прямо в глаза.       И говорит, без тени сомнения доверяя ему свою собственную душу:       — Ты очень наблюдательный, мой оруженосец, — лорд выдохнул горячим паром изо рта. — Да, нас связывают тёплые и очень глубокие отношения. Я не стану скрывать. И да, между нами есть страсть. Всё началось со сделки между нами, когда он только попал сюда… древней сделки. В обмен на его силу и поддержку, моя золотая солнечная кровь и плоть принадлежат ему. Это было нужно Бастиону, нужно ради мира.       Энджел слушает, не перебивая, что само по себе событие космического масштаба. А Аллесандр заканчивает шёпотом:       — Но потом чувства изменили всё. Мы стали важны друг другу не по договору, а по сердцу. Насколько такие слова применимы в Аду…       — Пупсик, но он же использует тебя, ты разве не понимаешь? — Даже Энджелу такое сотрудничество показалось странным.       — Был момент, когда Аластор едва не погиб. Это произошло задолго до создания Бастиона. Он был на грани распада после боя… а я сам едва держался на ногах после битвы с чудовищами. Но у меня не было выбора, я дал ему свою кровь. Прямо из рук, в которых были свежие раны.       Аллесандр повернулся к воротам, за которыми бесконечно ширился космос.       — Моя кровь усилила его. Сильно. Намного сильнее, чем он ожидал. Он стал превосходить даже других Повелителей… а в некоторые моменты — даже то, что считается пределом. Мы заключили взаимную сделку, чтобы это не стало хаосом. Чтобы сила была направлена правильно. Это было выгодно нам обоим. И безопасно для остальных.       Энджел приподнимает бровь, выдыхая дым. Аллесандр объясняет дальше, уже почти врачебно:       — Моя кровь усилила его. Сильно, — голос тревожно натянулся, почти дрогнул, Аллесандра что-то смутило или даже напугало. — Намного сильнее, чем он ожидал. Он стал превосходить даже других Повелителей… а в некоторые моменты — даже то, что считается пределом. Мы заключили взаимную сделку, чтобы это не стало неуправляемым кошмаром, чтобы сила была направлена правильно. Это было выгодно нам обоим и безопасно для остальных.       Он говорит искренне, думает, что перед ним только Энджел. Только друг. Только оруженосец.       Энджел слушает, не перебивая. В редком порыве осознанности он даже убирает сигарету подальше, чтобы не перебивать важные слова дымом.       Передатчик.       Миниатюрная гадость, которую Вокс вшил Энджелу из прихоти и контроля, из той специфической смеси ревности и паранойи к Аластору, что свойственна телевластелину.       И вот эта гадость только что передала Воксу всё. Каждое слово, каждую деталь о силе золотой крови, о превышении уровня силы Повелителей, о том, что Радио-демон — уже давно за рамками адской иерархии. О том, что источник этой силы — Аллесандр со своим Солнечным камнем.       Солдаты чистят дорожки, сбивают ледяные наросты, ругаются, смеются, и, разумеется, кто-то первым пускает снежок в соседа. За ним — ещё один, и ещё. Через минуту вся смена уже кувыркается в сугробах, будто суровые пограничники превратились в неуклюжих подростков. Слышны угрозы убийства и принудительного секса от демонов, бесов и грешников.       Энджел, как положено демону, вливается в хаос так, словно родился для снежных потасовок. Он прыгает на плечи кому-то из солдат, обсыпает снегом бедолагу сверху донизу, потом сам оказывается под чьими-то руками, визжит, смеётся, отбивается всеми четырьмя руками и выглядит счастливым настолько, насколько вообще способен выглядеть демон, привыкший прятать всё под слоем цинизма и разврата.       И тут снег под чьи-то аккуратные шаги чуть поскрипывает. Аластор появляется рядом почти призрачным движением с как всегда безупречной улыбкой — она слегка развернута в сторону света, словно он ловит на клыки солнечный луч.       — Очаровательная сцена, не находишь? — мягко замечает Аластор, складывая руки за спиной.       Аллесандр чуть наклоняет голову, не сводя глаз с игры.       — Они заслужили немного отдыха. И Энджел тоже. После всего…       Аластор кивает с тем самым спокойствием, которое обычно предвещает что-то странное.       — Разумеется. Между тем, я бы хотел нам сделать небольшой… деловой звоночек. С нашим старым коллегой, Воксом. И… желательно пригласить Энджела тоже.       Аллесандр медленно отрывается от наблюдения, взгляд становится недоумённым, мягкая улыбка сменяется растерянной серьёзностью.       — Воксом? Я не понимаю, зачем этот созвон. И почему Энджелу…       — Не волнуйся, мой сладкий пирожок, — Аластор наклоняет голову чуть ближе, улыбка становится шире. Спокойствие абсолютное, ни тени тревоги. — Ничего сложного, всего лишь рабочие вопросы. Я подготовлю зал собраний, а тебе, мой милейший сударь, не о чем переживать.

***

      Перед огромным экраном в большом зале собраний стоят три кресла, выстроенные полукругом. Атмосфера напряжённая, неестественно спокойная, особенно когда Аластор уверяет, что беспокоиться не о чем.       Аллесандр сидит ближе к экрану прямо, почти по-военному, хотя плечи несколько опущены. Аластор устроился сбоку, чуть расслабленно, но в его расслабленности всегда прячется что-то хищное. Энджел — напротив, сжавшись, как паук, которого поймали под стакан.       — Слушай, — шипит он, оглядываясь. — Я хоть в тему? Или вы позвали меня просто, чтоб я сидел тут, как украшение? Это что, очередная «семейная беседа» Повелителей?       Аластор движется к пульту управления экрана, сверкая клыками прямо на Энджела.       — Даже лучше, дорогуша. Семейная драма с участием старого друга. Или бывшего друга. Или, быть может, забавного противника — не могу решить.       Иконка вызова загорается. Аластор нажимает.       Экран мигает, и в нём проявляется Вокс, сияющий разноцветными неоновыми гранями, будто кусок адской рекламы, заключённый в человеческую форму. Почти человеческую. Он улыбается слишком широко и слишком дружелюбно.       — Лорд Аллесандр Этельен, какая честь для меня! Энджел! Ты удивительно живой! — голос льётся, как сироп, которым пытаются замазать яд. — Как вам живётся в вашем… ммм… сельском дворике в… где вы там находитесь?       Он не произносит имя Аластора. Даже не смотрит в его сторону.       Энджел морщит нос: ему это тоже бросается в глаза.       Аластор делает лёгкий вдох и, почти не меняясь в выражении лица, протягивает руку и слегка постукивает когтем по шее Энджела — ровно туда, где под кожей спрятана микросхема.       — Мне не нравится, — говорит он игриво, — когда меня игнорируют. Особенно, когда слушатель… слишком близко, да, мой широкоэкранно-форматный коллега?       Энджел дёргается, будто его ткнули иглой, по студии проходит резонирующий звук.       И тут Вокс взрывается, ломаные пиксели прокатываются по экрану и отзываются электрическими разрядами уже в зале собраний.       — Думаешь, мне есть дело?! Да я вас, двоих, и ваш ебаный бастион разнесу пополам, вы будете молить меня, стоя на коленях и повторяя только моё имя! — Голос переходит на резкий, раскалённый сорванный металл. — Думаешь, я не знал, что эта мелкая шлюха рано или поздно спалится?       Аластор, не меняясь в тоне, обращается к экрану:       — Если ты так хочешь оказаться на месте здесь… — улыбка становится тёмной, — приходи, я жду. С удовольствием приму тебя здесь, на границе Адских земель.       Аластор сидит в кресле так расслабленно, будто это не угрозы, а какая-то комедия, в которой он — главный режиссёр и первый зритель.       Вокс рвёт голос, как старую плёнку, перекатываясь то на смех, то на одержимую схватку взглядов со своим заклятым врагом.       — Здесь это всмысле на месте твоего солнечного хуесоса? — Вокс наконец садится, скрещивая пальцы. — СЛАБОСТЬ, АЛАСТОР! У ТЕБЯ ЕСТЬ СЛАБОСТЬ! И ЭТОТ СОЛНЕЧНЫЙ ЕБЛАН — ТВОЯ! Твоя репутация, страх перед тобой, твой культ — ВСЁ рухнет, когда узнают, что ты трахал этого светящегося зверька!       Энджел просто каменеет, всё ещё едва понимая, что происходит.       Аллесандр чуть дёргается почти не видно, но внутри будто ломается незримая пластина. Он открывает рот, чтобы сказать:       — Останови это безумие, Вокс! Незримая пустота надвигается, сейчас не время для…       Но его светлый голос утопает в чужом смехе.       Грохочущем, раскатывающемся, нечеловеческом.       Аластор хохочет. Его смех идёт волной, эхом прокатывается по залу, будто кто-то выкрутил передатчик на максимум. Радиошумы, треск винила, скрежет эфира — всё это смешивается в его голосе.       Он буквально катается на волнах собственного веселья.       — Вокс… — выдыхает он, утирая уголок глаза когтем. — Ты всерьёз… думал, что это… компромат?       Он наклоняется вперёд, улыбаясь так, что даже Энджелу становится холодно.       — Это Ад, дорогой! Тут никто не ведёт счёт чьим постельным развлечениям.       Вокс застывает, провода дрожат на шее и плечах.       Аластор продолжает спокойно, почти ласково — и от этого ещё хуже:       — Если бы ты хотел знать, кто по нраву моему сердцу, ты мог бы просто спросить.       Он делает жест рукой, как будто приглашает за стол к чаю.       — Я бы уверил тебя, что Аллесандр — чудесный партнёр.       — ЗАТКНИСЬ!!!       Экран начинает дрожать, по краям пробегают голубые трещины, искры вылетают на пол.       — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я лично отключу твоё питание. Думаю, сил вогнать ангельское оружие в твою насадку у меня хватит. И сделать это на твоих глазах…       Аластор щёлкает пальцами, как будто отбрасывает пепел сигары.       — Ты подарил мне скучное утро, Вокс. Спасибо, но не развлёк.       Связь обрывается. Аластор откидывается на спинку кресла, спектакль удался.       Энджел дрожит, пальцы сжаты в кулаки, а шея будто горит от микросхемы, которую он до этого не замечал и весь он трясётся от страха, ярости и непонимания. Его глаза блуждают по залу, ищут спасения, но всё, что он видит — напряжённые лица и холодные стены Бастиона. Он хотел бежать, кричать и выбросить из себя всю тревогу и гнев, но Аллесандр успел подойти и схватить Энджела за шею… удивительно нежно.       — Сядь спокойно, Энтони, — мягко говорит Аллесандр, но с той силой авторитета, что заставляет паука замереть. — Я займусь этим.       Золотые нити прошли по телу Энджела, сияние окутало его с ног до головы. Аккуратно, почти хирургически, Аллесандр достал микросхему из шеи Энджела, держа руку так, чтобы не причинить боли. Он передал её Аластору, который кивнул, не произнося ни слова, словно подтверждая, что опасность временно устранена.       — Вокс слишком могущественен, — продолжал Аллесандр, обводя взглядом Энджела и заживляя рану и приводя шёрстку в норму. — Он способен использовать сильный гипноз. Это не твоя вина, в аду все шпионят друг за другом, ты ничего страшного не совершил… Но как я не заметил…       Энджел сглотнул, глаза блестели от слёз, но тело ещё дрожало от страха и гнева. Аллесандр мягко коснулся его лица, направляя взгляд Энджела прямо в свои тёплые глаза.       — Не раскисай, — сказал он успокаивающе, но твёрдо. — Помнишь? Иначе расскажу всё твоим друзьям.       Медленно, словно слушая каждый звук вокруг, Энджел начал успокаиваться. Его пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Внутри закипала злость на то, что с ним сделали, но теперь она была направлена не на себя.       Аластор, всё ещё крутя когтем холодную микросхему, лениво поднял глаза:       — Дела, господа, идут… ну, скажем так, под углом в девяносто градусов вниз. Воксу достаточно щёлкнуть пальцами, и половина бесов и демонов решит, что поход на Солнечный Бастион — отличный способ скоротать вечер. Там, где хаос — там и веселье. Но сражаться сразу на два фронта… — он чуть повёл ухом, — даже мне это кажется невыгодным.       Аллесандр нахмурился… и затем, подойдя к окну, абсолютно спокойным голосом, выдал:       — Тогда нужно вырезать всех их детей.       Тишина. Энджел хлопнул глазами. Аластор медленно поднял бровь. Даже изображение Вокса, исчезнувшее с экрана, казалось, эхом перекосилось где-то в цифровом мире.       Аллесандр, осознав, что только что сказал, чуть покраснел, повернувшись и быстро добавил, менее уверенно:       — …и… э… засеять землю солью?       Энджел фыркнул:       — Лорд солнышко, ты это… откуда такие идеи? Тебе кто сценарии пишет?       Аллесандр резко замотал головой, отгоняя странные мысли, как будто они родились не у него, а у какой-то мрачной версии его самого:       — Нет-нет. Забудьте. Прошу. Просто… Аластор, организуй разговор между мной и Воксом. Я хочу говорить с ним напрямую.       Аластор чуть приподнял подбородок, расправил плечи, его улыбка стала более изящной, чем обычно.       — Я бы заключил сделку, мой дорогой солнечный лорд, — сказал он с лёгкой издевкой, — но сегодня, пожалуй, позволю себе роскошь бескорыстия.       Колокола ударили сразу, резко, встряхнув весь Бастион за каменные плечи. Глухой, тревожный звук пронёсся по залам, по дворам, по башням. Солнечный барьер давно рассеялся, Аллесандр держал его только на жизни и магии — но твари давно не показывались. И вот теперь этот звон.       Аластор расправил плечи, словно услышал любимый аккорд на старой пластинке.       — Наконец-то, — промурлыкал он, и улыбка у него стала широкой, выражающей предчувствие от чего-то, что он ожидал. — Пребывание тут перестаёт быть томительным!       Аллесандр изменился за одно мгновение. Голос у него стал твёрдым и командирским.       — Энджел. В оружейную! Подготовь мои доспехи и оружие, а после снаряжайся сам!       — Уже бегу, шеф! — крикнул паук, сорвавшись с места, хоть руки у него дрожали.       В коридорах раздался топот — солдаты поднимались по тревоге, слуги закрывали ставни и готовили лампы, где-то скрипели поднимающиеся решётки балконов, где будут размещены стрелки. Бастион начинал просыпаться, как огромный зверь, готовящийся оборонять своё сердце.       И тут, как только Аластор и Аллесандр собрались выйти, экран позади них ожил.       Входящий вызов.       Имя: Valentino.       Аластор медленно, с одобрительным гулом в голосе:       — Так-так… какой неожиданный источник житейской мудрости…       Он нажал «принять» и на экране возник Валентино.       Валентино полулёжа держит телефон в руках, валясь на растрёпанной кровати и с тонкой сигарой в зубах. И сразу видно — он не один.       Сзади, прямо в тех же простынях, сидел Вокс, руки скрещены, выражение лица такое, будто он одновременно презирает всё сущее и терпит существование Валентино.       Но самое прекрасное — это то, что провод зарядки телефона Валентино был вставлен… в расширенный USB-порт Вокса, расположенный ровно там, где у людей обычно сосок.       Аллесандр только моргнул. Аластор закрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос. Даже в момент угрозы уничтожения Ад умудрялся быть нелепым.       Валентино, заметно нервный, говорит:       — Короче, слушайте сюда, блядь. Этот ебанат… — он ткнул пальцем в сторону Вокса. — Чокнулся! Он готовит какие-то свои электронные ядерные хреновины, чтобы разъебать ваш Бастион к чертям!       Вокс на заднем плане процедил:       — Я бы предпочёл, чтобы ты не использовал моё тело в качестве Wi-Fi роутера для слива моих планов, Вал. Хотя бы не рядом со мной!       Валентино покрутил провод USB.       — Заткнись, у меня зарядка щас сядет, квадратная твоя башка.       Аллесандр выдохнул, как Повелитель, который хотел говорить о стратегии обороны, но внезапно оказался свидетелем технически сложного секса. Аластор уже не удерживался: лёгкий хохот у него всё-таки прорвался, тонкий и насмешливый.       — Вот что значит «современные отношения», — сказал он, подмигивая Аллесандру. — Своей энергией нужно делиться.       Валентино наклонился ближе, натягивая шнур зарядки:       — Я не шучу! Он всерьёз готовится вас выжечь, — он ткнул в экран. — Вы двое, сделали ему нехорошо. Теперь он хочет сделать нехорошо всем.       Аллесандр подошёл ближе к экрану под звон тревожных колоколов, под нарастающее гудение Бастиона, под далёкое эхо строящихся в оборону солдат.       Он говорил чётко, не повышая голоса, но в каждой ноте была власть действительно древнего Повелителя.       — Валентино. Его нужно остановить. Мы прямо сейчас подвергаемся нападению. Если он ударит по нам — твари из пустоты закончат то, что начали. Вы не договоритесь с чудовищами, всё будет уничтожено.       Валентино развёл руками, сигарета чуть не выпала:       — Да ты глянь на эту морду, — он ткнул большим пальцем назад, — он ревнует! Ревнует тебя, золотце, к твоему, хм, радиоприёмнику. Он каждый день думает про этого рогатого козла! Ну разве это не гей-драма века?       Аластор тихо хмыкнул, наклоняя голову в идеальной пародии на смущение.       — Признать, такое — честь для любого артиста, — заметил он.       Но Аллесандр поднял ладонь спокойно, но требовательно, как ставил на место раненого солдата, желающего продолжать бой. И обратился уже к Воксу.       — Ты видел всё, что происходит здесь. Через Энджела, через свои системы. Ты видел то, с чем нам приходится иметь дело, с какими ужасами мы сталкиваемся в попытке уберечь мир!       Он сделал шаг ближе.       — Вокс! Склоки Повелителей не имеют значения! И сейчас они особенно бессмысленны, нам грозит настоящая угроза. Если Бастион падёт, у пустоты появится путь дальше. И тогда твои сети, твои города, твой ад… Будь благоразумным…       Аластор уже растворился в пространстве — не было времени пытаться перетянуть одеяло на себя, когда с тобой на связи Вокс, битва уже на носу.       — Поцелуй меня в блок питания, — перебил Вокс.       Голос сухой, металлический, переполненный злой, механической яростью и чем-то… сжимающимся. Может, обида, зависть?       — Я не собираюсь сотрудничать с каким-то хуесосом, который посмел перетянуть внимание Ада на себя. Солнце это, блядь, какая-то срань из космоса или че. Ты думаешь, я позволю какому-то сияющему Прекрасному Принцу быть на первых полосах новостей чаще, чем я?       Он фыркнул, хрустнув электроникой так, будто сломал собственную микросхему ради драматизма.       — Меня не интересует твоё «благоразумие». Ад, сука, мой!       Валентино вяло буркнул сбоку:       — Я же говорил. Классическая ревнивая паскуда. Понимаешь теперь, почему я его не остановлю? Да его хер остановишь, он уже на полном автопилоте.       Аллесандр снова немного наклонился к экрану пытаясь достучаться обычной логикой и сердцем, а не магией или авторитетом. Даже в гуще тревоги он умел говорить спокойно, как свет, который не гаснет от ветра.       — Валентино… — голос его стал проникновенным. — Нам нужна помощь. Если можешь — прибудь лично. Грядёт нечто куда страшнее любых ваших разборок, это не просто нападение, это небытие, которому плевать на власть Повелителей, на ваши сделки, на контракты. Оно поглощает и уничтожает всё…       Валентино сразу отвёл взгляд. Глаза забегали: то на Вокса, то вниз, то обратно на сияющего лорда. Его плечи дрогнули. Он будто бы хотел что-то сказать и уже на вдохе испугался собственных слов.       — Слушай… — выдохнул он наконец. — Не хочу, чтобы ты сдох там, ладно? Не хочу, вот и всё. Ты спас меня тогда. Спас, блядь…       Он криво улыбнулся, как всегда, когда пытается спрятать эмоции за маской абсолютного садистского цинизма.       И взгляд его снова безнадёжно, жалко метнулся на Вокса.       — Я… — он вздохнул, пожал плечами. — Я ненавижу делать выбор, золотце. Ненавижу, когда меня заставляют. Я… Спасибо, ладно? Спасибо за то, что… ну… что ты вообще есть. И не обижайся на тупого Вокса. Он… он такой всегда.       Тон на секунду стал честным и слишком человечным. Не для этого они попали в Ад. Аллесандр мягко кивнул.       — И я благодарю тебя, Валентино, друг мой. Ты сделал уже больше, чем думаешь.       После чего он поднял взгляд — прямо на Вокса, которого в кадре уже начинало трясти от раздражения.       — Вокс. Образумься. Ты видел, что приближается. То, что идёт, не остановить твоими шоу и новостями. Мы должны действовать вместе, иначе Ад падёт, а за ним всё.       Вокс, конечно, не ответил. Только закатил свои электронные глаза так резко, что камера чуть треснула от помех. Связь просто оборвалась.       Снег не перестаёт идти. На верхних укреплениях — у самой вершины, где камень переходил в заснеженную пустошь, а надвигающийся туман в бесконечную пустоту, стоял Аластор.       Он был облачён в свою особую броню. Не ту дешевую и брутальную, что носят адские головорезы, а изящную, отполированную до мерцающего блеска латную. На груди выбиты и выгравированы рога, утопающие в золоте. Плечи защищали широкие пластины, похожие на крылья, а по багровым тканевым широким рукавам тянулись декоративные прорези, в которых мерцал приглушённый красный свет.       Перед ним лежали просторы Ада, уходящие в космическую пустоту. Там, где земля обрывалась в ничто, начинался вибрирующий мрак. Он пульсировал отвратительной, отвергающей всё сущее жизнью, и каждая волна гудела в стенах Бастиона неприятным инфразвуком.       Туман подползал ближе, клоками, невидимые когти рвали само пространство. Аластор улыбался. Самым своим обычным, издевательским, спокойным оскалом.       Из-за снежной завесы внезапно прорвались два ярких луча точно цветные кометы. Они сорвались вниз, замедлившись у его плеч. И зависли. Два кристалла, небольших солнечных осколка с радужными бликами, в гранях которых отражались звёзды и снег, как в воде.       Они мягко гудели, подстраиваясь под его собственную частоту. Над каждым плечом по одному. Аластор, не моргнув, повернул голову:       — Доброе утро, дорогие мои. Он поклонился каждому едва заметным, почти театральным движением.       — Передайте вашему прелестному хозяину, — протянул он, слегка постукивая когтем по рукояти посоха. — Его маленькие помощники добрались.       Зелёное свечение окутывало Радио-демона, сейчас он силён, как никогда. Его собственная тень ширилась даже без явных источников света.       Энджел вышел из оружейной, застёгивая на себе последнюю пряжку. Доспех сидел на нём будто кто-то пытался засунуть балетную труппу в танк, да покучнее: массивные пластины, наглухо закрывающие грудь, живот, бёдра и, к ужасу и личному оскорблению, задницу. Он только поднял шлем, намереваясь водрузить его на голову, как услышал визг тормозов и какое-то жизнелюбивое «ЙО-ХОООО!».       К воротам, разгоняя снег в стороны, подъехала красная машина с золотыми фарами. Настолько неровно и задорно, будто водитель ориентировался исключительно по внутреннему чутью и шуму Бастиона. На капоте свисала Ниффти, болтая ножками, словно это аттракцион. В салоне — Чарли с сияющими глазами, мрачно готовая ко всему Вэгги за рулём, и Хаск, напуганно смотрящий на высоту стен, башен и укреплений. На крыше, упершись локтями в багажник, сидела Черри Бомб, уже закурившая и закатывающаяся смехом.       Энджел застыл. Шлем опустился из его лапы прямо в снег.       — Э… что? — только и смог выдохнуть он.       Чарли, искренне счастливая, словно прибыла на пикник, бросилась к нему в объятия:       — Сюрприз! Мы перенесли Отель ближе, чтобы ты тут не скучал. Решили, что вам нужна помощь!       Она показывает за холм. И правда там, за сугробами и оборонительными балками, теплится неестественным светом знакомый силуэт. Красновато-розовое сияние, золотые лампочки, витражи — весь отель «Хазбин», целиком, как огромный тёплый фонарь среди снежной тьмы.       Черри Бомб с хохотом спрыгнула с крыши, ткнула пальцем в нагрудную пластину Энджела:       — Бляяя… ну ты выглядишь как девственник на какой-то парашной тусовке задротов.       Он злобно зашипел:       — Да отвали! Вы чего сюда приперлись? — он звучит резко, но голос дрожит от вороха эмоций. — Это не экскурсия, не игрушки блядь! На нас напали монстры, понимаете? Настоящие, мать их, чудища!       — Мы знаем, — спокойно сказала Чарли, наконец отпуская Энджела из объятий. Её голос был мягким, заботливым, наивным, но в нём звучала решимость. — Поэтому мы и пришли помочь.       — Помочь? — голос у Энджела срывается на крик. — Да вы даже не в броне! Вы не готовы! Валите в Бастион или Отель, сейчас же! Не хватало мне ещё вас собирать по кускам! Я вас обожаю, вы кучка тупых ебанутых придурков, по которым я скучал так, что аж рвёт… но это не война банд! Это плохо, ясно?! П-ло-хо!       Он коротко вздрагивает, будто вспомнил нечто ледяное, и торопливо надевает шлем. Он громко защёлкивается, скрывая лицо целиком. Голова становится тяжёлой, защищённой. Неотъемлемой. Один раз её потерять хватило, чтобы навечно усвоить урок. Глухой металлический голос раздаётся из-под забрала, уже без места для сомнений:       — Всё. Я пошёл. Вам — в Бастион. И не спорьте, а то я вас сам туда за шкирку отнесу.       Раздались первые выстрелы со стен. Туман приближается...