Ихоровая пустота

      Аллесандр медленно поднял взгляд, как только оказался внутри.       Люцифер стоял перед ним в полутёмном зале отеля, освещённый лишь тусклым золотым светом одинокого кристалла. И в этот миг Аллесандр увидел его по-настоящему, чем он был на самом деле.       Перед ним стояло существо совершенной, абсолютно невыносимой красоты.       Лицо Люцифера было идеальным в своей трагической симметрии. Высокие, будто выточенные из мрамора скулы, мягкая линия челюсти, которая одновременно казалась нежной и неумолимой. Глаза глубокие, золотисто-алые и с тяжёлыми веками, в которых навсегда застыла древняя печаль. Волосы цвета тёмного золота и пепла падали на плечи мягкими волнами, а за спиной едва заметно трепетали призрачные остатки крыльев, невидимые для большинства, но ясно различимые для Аллесандра. Это были крылья того, кто когда-то стоял ближе всех к Престолу.       Падший. Предатель. И всё же прекрасный ангел.       Аллесандр смотрел на него и понимал: люди всегда будут оправдывать красивое. Даже когда оно становится Дьяволом. Даже когда оно несёт в себе гибель и ложь. Красота это последнее, что человечество отказывается судить. Она прощает всё, она делает предательство поэзией, а бунт оборачивает трагедией. И вот он стоит перед ним — это вечно живое доказательство этой слабости.       Люциферу было неинтересно ничего, кроме его любви.       Ни Ад, ни Рай, ни вечная война, ни Пустота за гранью. Только Лилит. Всё остальное для него было лишь фоном, шумом, досадной необходимостью. Он правил Адом, потому что должен был. Он сражался, потому что приходилось. Но по-настоящему живым он становился только тогда, когда думал о ней.       Аллесандр почувствовал, как в груди разливается тяжёлая, холодная грусть. Люцифер заметил его взгляд.       — Ты смотришь на меня так, будто впервые увидел, — тихо сказал он.       Аллесандр не отвёл глаз, как бы он не пытался сопротивляться такой ужасающей силе.       — Я увидел, мой владыка, — ответил он едва слышно. — Первородный грех…       Люцифер улыбнулся. Это была красивая и печальная улыбка существа, которое когда-то знало, что такое быть любимым Богом, и теперь навсегда помнило, каково это потерять Его.       — Добро пожаловать в клуб, — прошептал он. — Чего тебе надо?

***

      Аллесандр любил устраивать поединки и жестокие тренировки для всех, кто находился в Бастионе. Он считал, что нельзя развивать в своих бойцах только лишь мастерство и слаженную командую работу. У них должна быть воля к победе, желание не погибнуть в бою, а выжить в нём любой ценой, остаться держаться на ногах несмотря на трудности или даже отсутствие света Солнечного камня.       Аластор мог быть элегантным и изящным, но когда дело доходило до сражения, его невозможно было остановить. Этот упрямый и гордый демон будет подниматься даже будучи превращённым в кровавую гнилую кашу, когтями и клыками цепляясь за эту адскую жизнь неимоверным желанием взять своё, достичь высоты, быть лучше соперника. Если он в этой игре, он не готов к поражению, потому что он его не знает.       Этот пример безумного и совершенно неумолимого желания властвовать вдохновляет Аллесандра передавать такое мышление и своим воителям, хоть иногда и приходится лечить полученные раны лично.       В комнате Энджела тихо, Аллесандр сидел на краю кровати, осторожно обрабатывая глубокий порез на плече паука после тренировки. Тёплые пальцы двигались медленно и аккуратно, золотистый свет магии мягко струился из ладоней, затягивая края раны.       Энджел сидел, опираясь спиной на подушки, мех на его груди был ещё влажным от пота и крови, зелёная безрукавка разорвана. Он смотрел в потолок напряжённым и тяжёлым взглядом.       — Ты слишком ему доверяешь, — наконец сказал Энджел низким, хриплым голосом. — Аластору. Он манипулирует тобой, манипулирует всеми. Это последний, кому стоит верить, солнышко. Он получает кайф от того, что люди вокруг страдают. Я видел, как он смотрит на тебя. Он… он просто ждёт момента, когда сможет тебя сломать.       Аллесандр не сразу ответил. Он продолжал водить светящимися пальцами по ране, тщательно очищая её от остатков запёкшейся крови. Только спустя несколько секунд он тихо произнес:       — Я знаю, кто такой Аластор, Энтони. Он убийца, манипулятор, коварное и опасное существо, которое действительно получает удовольствие от чужих страданий и смертей. Я вижу это, я не слепой.       Энджел повернул голову, удивлённо глядя на него.       — Тогда какого хрена ты вообще… — он махнул рукой в сторону двери, словно за ней стоял сам Аластор. — …с ним?       — Потому что сейчас он здесь.             — Это не ответ. — Энджел нахмурился. — А что будет потом?       — Это единственный ответ, который мне нужен. — прервал Аллесандр, поднявшись с места и выдохнув, смотря в окно, на звёзды вдали. — Я уже давно отбросил мысли о прошлом и о будущем и живу только моментом. Тем самым мгновением, когда могу сражаться и удерживать Бастион. Когда могу защитить тех, кто стоит рядом со мной. Всё остальное… оно слишком тяжёлое. Слишком большое. Я не могу позволить себе носить это каждый день.       Магия стала пульсировать в плече Энджела, волна мягкой и тёплой пульсации прошлась сначала по меху, а после растворилась где-то внутри. Аллесандр дёрнул пальцем и свет стал затихать.       — Я рекомендую тебе жить так же, — мягко добавил Аллесандр. — Найди себе цель, одну чёткую. И каждое мгновение иди к ней. Не думай, что будет через год или через сто лет. Думай только о том, что ты можешь сделать сейчас. Если Аластор здесь и сейчас помогает… если он стоит рядом и защищает нас — то это хорошо, этого вполне достаточно. Остальное… мы разберёмся позже. Или никогда.       Энджел молчал, его пальцы нервно сжимали край простыни. Он хотел возразить, хотел выругаться, но слова Аллесандра застряли где-то внутри, тяжёлые и неожиданно правильные.       Аллесандр подошёл к двери, взявшись за ручку и потянув на себя, но ненадолго всё же посмотрел на Энджела:       — Ты не обязан ему доверять. Просто… не позволяй прошлому и будущему отнимать у тебя настоящее. Оно и так слишком короткое.

***

      Дверь в кабинет Аластора не скрипнула благодаря хорошей смазке и качественной стали. Она сама решила открыться, как только Аллесандр приблизился, пропуская его внутрь без лишнего звука, зная, кто имеет право входить. Тут царила атмосфера, сильно отличающаяся от Бастиона.       Тонкий, многослойный, почти невидимый звук. Шёпот частот, перебегающих одна в другую. Где-то трещал эфир, где-то шелестели помехи, где-то звучали отголоски чужих голосов, словно их выловили из другого времени и оставили здесь на полке. Кабинет был живым.       Столы завалены приборами, катушки проводов свисают, как лианы, лампы мягко пульсируют, реагируя на невидимые сигналы. Микрофоны разных форм и эпох стояли рядами, ожидая своего часа, каждый с характером и своей неповторимой историей.       Маленькие бесы сновали между всем этим с поразительной скоростью. Один держал катушку, другой регулировал уровень сигнала, третий с важным видом протирал линзу какого-то странного устройства, которое, возможно, вообще не должно было существовать.       Они не мешали друг другу, не сталкивались, не спорили. Всё работало, как единый механизм. И в центре этого хаоса, который на деле был идеальным порядком, сидел Аластор. Он не обернулся. Его внимание было приковано к прибору перед ним. Пальцы двигались точно, уверенно, поворачивая ручку настройки с тонким чувством, будто он не просто искал нужную волну, а вел с ней диалог.       Щупальца, вытянувшиеся из теней за его спиной, работали отдельно: одно перелистывало бумаги, другое переключало рычаги, третье аккуратно подстраивало громкость на одном из микрофонов, ловя идеальный баланс между шумом и тишиной. Всё это происходило одновременно без суеты или одного лишнего движения.       В этом оркестре каждый инструмент идеально знает свою партию.       Зелёная водолазка плотно облегала его, подчёркивая вытянутую, почти хищную линию тела. Через плечо была переброшена красная ткань, мягко спадающая небрежным, но выверенным штрихом. Широкие тёмные джинсы ломали привычный образ, делая его почти… приземлённым, если бы не вся остальная сцена вокруг. Из-под ткани едва выглядывали аккуратные туфли.       Собой он быть не перестал, сменив одежду.       Аллесандр остановился у входа, не спеша нарушать этот ритм. Один из бесов заметил его первым, замер, потом быстро толкнул соседа. Тот повернул голову, потом третий.       Реакция прошла по комнате волной. И только тогда Аластор, не оборачиваясь, заговорил:       — Не отвлекайтесь.       Голос мягкий, но в нём нет места для возражений. Никогда. Бесы тут же вернулись к работе.       Только после этого он чуть повернул ручку, поймал нужную частоту, и короткий отрывок чужого голоса вдруг стал чистым, ясным, почти интимным… а затем исчез, когда он отпустил настройку. Он откинулся чуть назад.       — Любопытно, — пробормотал он, скорее себе, чем кому-то.       И только теперь повернул голову на сто восемьдесят градусов, его взгляд сразу нашёл Аллесандра, улыбка появилась почти мгновенно.       — Ах, вот и ты. Проходи, не стой на пороге, — он не встал и не изменил позу, однако слегка склонил голову. — Ты же знаешь, я не люблю, когда гости колеблются между «входом» и «выходом».       Несмотря на то, что Бастион принадлежит не ему, гость тут всё же Аллесандр, и он намеренно сделал едва заметный акцент на этом слове.       Щупальце аккуратно убрало стопку бумаг в сторону, освобождая пространство рядом, заранее зная, что оно понадобится. Аластор наблюдал за ним с тем самым вниманием, которое невозможно было назвать ни тёплым, ни холодным. Скорее… заинтересованным.       — Ты пришёл по делу, — сказал он, не спрашивая. — Или просто решил проверить, чем я развлекаюсь в твоём драгоценном Бастионе?       Аллесандр шагнул внутрь, не нарушая ритма комнаты, пытаясь аккуратно вписаться в него. Шёпот частот не стал громче или тише, бесы не замедлились, щупальца продолжили свою работу, но всё это на мгновение признало его присутствие.       — Я пришёл проведать тебя, — сказал он спокойно, останавливаясь у стола. — Можешь уделить мне одну минуту?       Аластор не ответил сразу. Он смотрел не на Аллесандра, а сквозь него, как будто измерял не слова, а намерение. В комнате даже звук стал чуть тоньше, частоты решили притихнуть, ожидая, чем закончится эта пауза.       Затем уголки его губ медленно приподнялись.       — Одну минуту? — мягко переспросил он. — Как щедро.       Он встал. В плавном, почти ленивом движении чувствовалась точность хищника, который замедляется рядом с жертвой, усыпляя бдительность. Щупальца тут же подстроились, освобождая пространство, убирая приборы чуть в сторону, их хозяин сейчас переключится на нечто куда более интересное.       Аластор сделал шаг ближе и жестом указал на диван у стены.       — Прошу.       Аллесандр подошёл и сел, тяжёлый доспех глухо отозвался движением, но в остальном он оставался таким же собранным. Повелитель Границ никогда не тянул время.       — Я пришёл поблагодарить тебя ещё раз, — сказал он, доставая из-под плаща бутылку. Он поставил её на столик между ними. Прозрачная жидкость внутри мягко перелилась, поймав свет ламп. — Я отправил несколько бесов в смертный мир, попросил собрать это.       Аластор бросил секундный взгляд на простую стеклянную бутыль. Запахло чем-то сладким и слишком свежим.       — Берёзовый сок. — Голос Аллесандра был наполнен гордостью.       — Как трогательно, — усмехнулся Аластор. Он поднял руку, и коготь мягко коснулся его собственной щеки, указывая жестом, почти игриво. — Ты ведь понимаешь, что благодарность должна быть оформлена должным образом?       Аллесандр не стал спорить, наклонился вперёд спокойным движением, без колебаний и лишней неловкости. Просто жест, который он счёл правильным. Его губы почти коснулись щеки… И в тот же момент Аластор быстро двинулся.       Рука перехватила Аллесандра за плечо, притягивая ближе, чем требовал этот жест. Пространство между ними быстро исчезло, как будто его никогда не было и поцелуй пришёл не мягко. Он был жадным, резким, почти голодным. Как если бы это не было благодарностью, а чем-то, что давно ждали и больше не собирались откладывать.       Когда губы наконец разомкнулись, клубы пара вырвались наружу и устремились к потолку. Аллесандр не отстранился сразу, но и не потянулся ближе. Он просто остался там, рядом, на той тонкой границе, где прикосновение ещё могло казаться жестом, а не решением.       — Теперь я готов слушать, мой свет, — слегка поднял подбородок Аластор, предвкушая очередную приятную похвалу.       — Здесь все благодарны тебе, Аластор, — сказал он негромко.       Аластор чуть прищурился, всё ещё держа его почти вплотную к себе. Кабинет жил своей отлаженной и выверенной жизнью, являясь лишь фоновым шумом для двух возлюбленных сидящих на диване.       Аллесандр продолжил, глядя Аластору прямо в глаза.       — Что бы ты ни говорил. Как бы ни убеждал всех, что это только ради веселья или ради моей крови, это не так просто. Ты действительно помогаешь, жертвуешь собой в бою, защищаешь других и меня… — Он чуть сжал пальцы, будто подбирая нужные слова. — И я не знаю до конца, почему ты это делаешь. Может, тебе правда нравится хаос, может, тебе нравится возможность блеснуть. Но факт остаётся фактом. Ты нужен Бастиону. И мне тоже.       Последняя фраза прозвучала тише остальных, но именно она, кажется, и задела Аластора сильнее всего. Его улыбка не исчезла, но стала чуть глубже, чуть мягче по краю.       Аллесандр не остановился.       — Если тебе нужна помощь, лечение, любая поддержка, ты можешь обратиться ко мне. Или к кому угодно в Бастионе. Кого угодно попроси, и тебе помогут.       Он говорил это так спокойно, словно речь шла о самой естественной вещи в мире. О том, что, разумеется, никто не должен оставаться один, если его ранило. О том, что даже Аластор, со всей своей острой улыбкой и невыносимой гордостью, имеет право прийти за помощью.       Аластор чуть наклонил голову, потом медленно, почти лениво, но с ощутимой силой, притянул Аллесандра ближе к себе за талию, так, как умеют только те, кто точно знает, что им это позволено. Аллесандр никогда не сопротивлялся, лишь в очередной раз мягко подался вперёд. Золотые волосы потянулись за ним.       Аластор протянул свободную руку к бутылке, забрал её со столика и поднёс к свету, рассматривая прозрачную жидкость внутри. Стекло мягко блеснуло, его глаза на стали совсем другими, внимательными и странно тёплыми.       — Берёзовый сок, говоришь, — произнёс он с таким видом, будто пробовал на вкус.       Аллесандр кивнул.       — Да, весной из вновь расцветающей берёзы можно собрать сок. Он свежий, лёгкий, полезный, дарующий обновление телу и душе. Даже для адского существа это не худшее, что можно пить.       Аластор расхохотался, статический шум прокатился по всему кабинету, сотрясая его и внося диссонанс.       — Ты думаешь, что мне нужно обновление или полезная свежесть? — РадиоДемон обхватил горлышко бутылки двумя когтями. Его голос стал ниже, он посмотрел на Аллесандра исподлобья, улыбка почти полностью ушла. — Или, быть может, ты просто надеешься, что я стану… лучше?       Аллесандр не отступил.       — Я не надеюсь, — ответил он спокойно. — Я принимаю то, что есть и предлагаю лишь заботу.       — Заботу… в обмен на моё поведение? — Аластор чуть наклонил голову, всё ещё не отпуская Аллесандра.       — Нет. Только заботу.       Аластор на несколько секунд замер, прежде чем к нему вернулась прежняя улыбка.       — Что ж, мой дорогой, это почти милосердие, замаскированное под угощение, — одним движением Аластор вытянул пробку, чтобы попробовать сок. — Ты своей честностью делаешь весёлые вещи скучными!             И Аллесандра он тоже не спешил отпускать, будто и то, и другое неожиданно оказалось именно тем, что ему сейчас было нужно.       Вкус был лёгкий, нежный, но очень освежающий. Причудливая, неведомая природная сладость. Аластор не рос в краях, где росло много деревьев, а даже если бы они там были, не те это вещи, которым стоит уделять внимание. Но сок хорош, хотя и совсем не подходит для Ада.       — Знаешь, — произнёс после нескольких глотков Аластор, будто делился безобидным наблюдением, — у тебя есть один… весьма заметный недостаток.       Аллесандр чуть наклонил голову, принимая это без сопротивления.       — Какой?       — Где бы ты ни появился, всё становится слишком серьёзно. — Аластор поднял на него взгляд. Он медленно, аккуратно отставил бутылку на столик, как будто давал словам время лечь. — Слишком тяжело и безнадёжно, как будто ты собираешься на свои же похороны.       Щупальце где-то за его спиной переложило бумаги, но теперь это звучало почти как аккомпанемент.       — Этот твой хмурый, угрюмый вид Владыки Границ, — продолжил он мягко, — начинает надоедать. От него веет такой тоской, что даже Ад начинает скучать по унылой смертной жизни.       Аллесандр не отвёл взгляда, даже не пытаясь возразить. Только лишь улыбнулся, сохраняя в глазах непостижимую печаль. Аластор изогнулся и выпрямился, нависая над Аллесандром.       — И, о, не пытайся прятаться за улыбкой, — добавил он, чуть склонив голову, разглядывая его лицо. — Ты ужасный актёр.       Его коготь почти невесомо коснулся щеки Аллесандра.       — Твои глаза… — он тихо усмехнулся. — Кричат о боли.       Аллесандр вдохнул медленно, но ничего не сказал, продолжая смотреть на Аластора так, будто сейчас разрыдается горькими слезами. Аластор наблюдал за этим, как за редким, интересным явлением.       — Так скажи мне, — его голос стал мягче, почти вкрадчивым. — Почему ты грустишь? Когда у тебя есть я?       Прежде чем ответ успел родиться, его длинная, с острыми когтями рука скользнула к талии Аллесандра и притянула того ближе. Не резко, но с той уверенностью, которая не оставляет пространства для сомнений. Аластор поднялся, увлекая его за собой.       Теперь они стояли. Близко, слишком близко, чтобы это можно было назвать просто разговором. Его рука осталась на талии, крепко и явно собственнически. Вторая поднялась чуть выше, фиксируя плечо, ведь он хотел удержать не только тело, но и сам момент.       Он не объявляет, что сейчас будет петь, это просто происходит.       Сначала раздаётся тихий щелчок пальцами, где-то в комнате меняется частота, лампы дают мягкий, почти сценический свет. Щупальца замирают, как музыканты перед началом. Аластор ведёт Аллесандра на шаг назад, затем в сторону, ритм появляется сам, будто его всегда тут ждали.       И голос одновременно низкий, острый, но бархатный, с той самой улыбкой, которую видно даже с закрытыми глазами.

      «Ты выбрал сам, мой свет среди руин, Не я тянул — ты сделал этот шаг. Среди огня, среди разбитых спин Ты протянул мне руку… просто так.»

«Я — голос, что смеётся над бедой, Я — хищник, что не знает слова «ждать», Я тот, кто кормит вечность тишиной… Скажи, зачем ты вздумал меня знать?»

      Он закружил Аллесандра и они оба оказались на стене Бастиона. Звёзды мерцали ярко, ведь ничего, кроме тьмы и прожекторов, направленных на них, не освещало округу. Хватка Аластора нарастала ярче и сильнее, но в какой-то момент он одёргивал себя, не давая себе причинить боль Аллесандру. Солнечный свет стал пульсировать в отражении его красных глаз.

      «О, как ты мог полюбить чудовище? Сердце отдать в когти и смех? Я же лишь тьма, я же лишь прошлое, Я же лишь шёпот, несущий грех.»

«Но ты горишь, как маяк в ночи, И я тянусь, хоть не должен был… Дай мне лишь миг, дай коснуться руки — И я забуду, кем прежде был.»

      Быть больше и выше, чем такой гигант, как Аллесандр, очень тяжело в Аду. Тело Аластора изламывается, позвонки вырастают прямо из ломанных частей спины, рога ветвятся с жутким треском, а когти окружают тело Повелителя Границ. Жуткое существо склоняется над Аллесандром, голос становится нежнее и мягче, словно подготавливая жертву к неизбежной судьбе.

«Я не герой, не спаситель, не свет, Во мне лишь голод, азарт и игра. Я собираю чужие «нет», И превращаю их в громкое «да»."

«Ты слишком чист для моих дорог, Слишком живой для моих теней, Но всё равно ты остаться смог… Среди моих невозможных дней.»

      Когтистые лапы касаются лица Аллесандра, и наконец Повелитель Границ делает ход. Кристаллы начинают кружить вокруг возлюбленных, солнечная магия создаёт барьер чистой и прекрасной энергии, невозможной для адских пустошей. Тела начинают подниматься вверх, кружась уже среди звёзд. Доспехи падают на холодные камни, длинные одеяния Аллесандра тянутся за ним сияющей рекой, волосы отражают звёздный свет. Аластор прижимает свою искажённую морду к этим волосам, он дрожит, закрыв глаза, боясь отпустить это прекрасное существо.

      «Во тьме не знают, что значит «любить», Там лишь берут, ломают и ждут… Но я… Аллесандр… не могу тебя отпустить, Как будто ты — мой единственный путь.»

      Чёрные слёзы превращаются в пыль под огнём солнца, которое излучает Аллесандр. Ладони мягко обнимают Аластора, магия проходит внутрь, вспышка тьмы и света рассекает пространство над Бастионом, где никто не увидит эмоций. Аластор переходит на хрипящий шёпот, продолжая петь для Аллесандра.

«Не оборачивайся… не смотри назад, Там только боль и чужие имена. Здесь только я, мой голос и взгляд, И эта сцена — теперь твоя.»

«Я не прошу. Я беру… но сейчас — Позволь мне просить, хоть раз, хоть чуть-чуть. Одно тепло, одно касанье глаз… И я уже не смогу свернуть.»

      За кругами Ада, за границами Бастиона, в холодном космосе они наконец могут быть вместе, не считая времени и не скрывая чувств. Одинокие души, которые погрязли в заблуждениях и сомнениях, в желаниях и прихотях забывающих о том, что дарит самое древнее чувство человечества. Страх быть одному. Аластор теряет воздух, он уже не способен дышать, но поцелуй Аллесандра вновь дарит ему жизнь, где он может видеть его прекрасное лицо. Они встречают взглядами, Аластор уже давно не улыбается.

«Теперь ты мой… и выбор был твой, Не отрицай, не скрывай этот след. Я буду рядом, за каждой чертой, Где гаснет день и рождается свет.»

«Навечно мой… не нужно слов, Не нужно клятв — ты уже здесь. Я — твоя тьма. Ты — мой свет.

И вместе мы… Это и есть.»

      Аллесандр закрывает глаза и наконец искренне улыбается, переходя к живому смеху, Аластор не может оторвать взгляда от этого создания, в ловушке которого он оказался.

«О, как ты мог полюбить чудовище? Сердце отдать в когти и смех? Я же лишь тьма, я же лишь прошлое, Я же лишь шёпот, несущий грех.»

«Но ты горишь, как маяк в ночи, И я тянусь, хоть не должен был… Дай мне лишь миг, дай коснуться руки — И я забуду, кем прежде был.»

      Наконец Аластор теряет сознание. Аллесандр подхватывает его огромное изогнутое тело и опускается вниз, босыми ногами касаясь красного песка. Он несёт его в свои покои, шепот сходит с его губ:       — Ты отдал своё сердце в мои руки… Твой путь искупления мы пройдём вместе, — Аллесандр посмотрел на далёкое свечение Рая наверху, прежде чем скрыться за воротами.

***

      Отвратительный куб плыл над землёй, чёрный, пульсирующий, покрытый тысячами крошечных ртов и глаз, которые хаотично открывались и закрывались не то в агонии, не то в экстазе. Он висел в воздухе, словно живое сердце Пустоты, источая холод и древний, невыносимый зов.       — Время там идёт по-другому! Помните свою цель, помните реальность, потому что нас может не быть рядом, — Аллесандр направил лезвие алебарды к порталу. — Мы должны найти друг друга любой ценой, если окажемся в разных местах! Мы должны найти выход оттуда и уничтожить эту тварь!       Орды жутких космических монстров накатывали волнами, не оставляя ни единого просвета. Воздух был густым от ихора, визгов и низкого, вибрирующего гула Пустоты. Аластор, Аллесандр и Энджел пробивались сквозь эту живую стену, как три искры в бесконечной тьме.       Втроём они одновременно и рванулись вперёд.       Аллесандр первым коснулся его ладонью, Аластор вонзил в поверхность когти, Энджел ударил по нему щитом, словно хотел разбить.       В тот же миг всё исчезло, пространство разорвалось, пустота и небытие поглотили их с такой силой, что мир вокруг перестал существовать.       Энджел упал на колени. Под ним был металл. Холодный, тёмный, влажный металл, отвратительный и враждебный. Он оказался в огромной, бесконечной пещере, стены которой состояли из чёрного, блестящего металла, покрытого тонкими прожилками и венами. Пол залит густой металлической кровью — чёрной, тяжёлой жидкостью, которая доходила ему до колен, каждый шаг сопровождался влажным, чавкающим звуком.       Вокруг Энджела множество тёмных проходов, извилистых коридоров, уходящих в разные стороны. Некоторые были узкими, как трещины, другие, как залы, широкими. Ни одного источника света, кроме… Щита Аллесандра.       Он лежал рядом с Энджелом, всё ещё светясь мягким, тёплым золотым сиянием. Этот свет был единственным, что разгонял тьму. Он отражался от металлических стен, создавая длинные, дрожащие блики, и превращал кровь на полу в жидкое золото.       Энджел тяжело дышал, его тело дрожало, мех был мокрым от пота и крови. Он медленно поднял щит, прижимая его к груди, как единственную вещь, которая ещё связывала его с реальностью.       — Солнышко… — хрипло прошептал он в пустоту. — Где ты…       Ответа не было. Только бесконечные металлические коридоры, чёрная кровь по колено и тихий, далёкий гул, который шёл откуда-то из глубины этого места.       Энджел встал, ноги дрожали, но он сделал первый шаг вперёд, держа щит перед собой, как единственный маяк в этом кошмаре.       — Я иду… — прошептал он. — Я иду за тобой.       Пещера ответила ему только эхом его собственных шагов и чавканьем крови под ногами. Он был один, но щит Аллесандра продолжал светиться и Энджел пошёл дальше.       Время здесь потеряло всякий смысл. Он бродил по бесконечным металлическим проходам, которые то сужались до размеров щели, то внезапно расширялись в огромные залы с потолками, теряющимися в темноте. Чёрная металлическая кровь плескалась у него по колено, холодная и густая, жидкий металл. Каждый шаг сопровождался мерзким хлюпаньем. Воздух тут сырой, пропитанный запахом ржавчины и гнили.       Он не возвращался назад, просто не мог. Каждый раз, когда пытался повернуть обратно, проходы менялись, стены сдвигались, коридоры сворачивались, словно живое существо, насмехаясь над ним. Щит Аллесандра в его руках оставался единственным слабым источником света, тёплым золотым сиянием, которое едва разгоняло тьму на пару метров впереди.       Энджел уже не чувствовал ног. Мех на груди и руках был мокрым от пота и чужой крови. Дыхание вырывалось хрипло и тяжело. Он шёл вперёд только потому, что остановиться означало сдаться.       Внезапно что-то схватило его.       Несколько отвратительных щупалец и конечностей неизвестного происхождения вырвались из стен и пола, чёрные, скользкие, покрытые присосками с зубами и глазами. Они обвили его талию, ноги, одну из рук с такой силой, что кости затрещали.       Энджел взревел от ярости и животного страха.       — Отъебись от меня!!!       Он вскинул щит и с размаха вбил его нижний, острый край прямо в ближайшее щупальце. Металл вошёл в плоть с влажным хрустом. Энджел повернул щит, как нож, и рванул в сторону, разрубая конечность на части. Чёрная жижа брызнула ему в лицо. Он не остановился. Другим щупальцем он ударил по второму отростку, разрывая его когтями и зубами, как бешеный зверь. Третье он просто оторвал, вцепившись в него всеми четырьмя руками и дёрнув изо всех сил.       Щупальца дёргались, визжали, пытались утащить его обратно в стену, но Энджел продолжал рвать и рубить, рыча и плюясь кровью.       Когда последнее щупальце наконец отпустило его и отвалилось, кристалл на щите Аллесандра внезапно вспыхнул ярче. Он начал ритмично, сильно мерцать и пульсировать, отвечая сиянием на его ярость. Золотой свет стал почти белым, отбрасывая длинные тени по металлическим стенам.       Энджел, тяжело дыша, сплюнул чёрную жижу и побежал дальше.       Проходы становились всё уже и уже. Некоторые были настолько тесными, что ему приходилось пролезать боком, вжимаясь в холодный металл, чувствуя, как стены медленно, почти ласково сжимаются вокруг него. Пол под ногами иногда поднимался и опускался, словно дыхание живого существа.       Он кричал не для того, чтобы позвать кого-то, а чтобы услышать эхо, чтобы убедиться, что пространство всё ещё существует.       — АЛЛЕСАНДР!!! — его голос ломался, хрипел, но он продолжал кричать. — Я здесь! Я иду! Слышишь меня, солнышко?!       В ответ из темноты вырывались новые щупальца и когти. Энджел дрался, не останавливаясь. Он рубил их щитом, бил локтями, кусал, пинал, рвал когтями, его тело уже не слушалось, оно просто двигалось само, на чистом упрямстве и ярости. Он бежал, истекая кровью, дрожа, рыча, но не останавливался.       Очередной проход был очень узким и витиеватым, щит скрипел, едва протискиваясь между стенами ледяного металла. Энджел полз с закрытыми глазами, забывая счёт времени.       Он наконец вывалился из узкого, сжимающегося прохода и рухнул на ровное пространство. Здесь не было стен, которые давили со всех сторон. Только огромная, бесконечная металлическая равнина, усеянная острыми, чёрными камнями, костями древнего гиганта тянущимися вверх. Своды над головой уходили в непроглядную темноту, и казалось, что потолка вообще нет — только бесконечная, давящая пустота.       Щит Аллесандра в его руках внезапно вспыхнул ярче. Кристалл на нём бешено пульсировал, указывая прямо вперёд. Свет стал почти белым, отбрасывая длинные, резкие тени. Энджел поднял взгляд.       В центре этого пространства, на возвышении из чёрного металла, висел Аллесандр. Он был прикован тяжёлыми цепями из кровавого металла, что обвили его руки, ноги, грудь и шею, впиваясь в плоть. Повелитель был ещё в сознании, но его глаза были полуприкрыты, а золотое сияние тела заметно потускнело.       А над ним, вокруг него, внутри него возвышалась тварь.       Она была огромной настолько, что её истинные размеры скрывались в темноте сводов. Чудовище не имело постоянной формы: оно постоянно перетекало, менялось, состояло из тысяч переплетающихся щупалец, ртов, глаз и пульсирующих органов. Часть его тела уже поглотила Аллесандра, половина туловища Повелителя исчезла в раскрытой, влажной пасти твари, окружённой кольцами щупалец, которые медленно, почти ласково сжимались вокруг него. Глаза существа — сотни, тысячи, были прикованы к Аллесандру, будто оно пило его свет.       Внизу паук увидел сияние алебарды, которое звало щит на помощь. Даже сквозь металлическую гниль свет Солнца невозможно было заглушить.       Энджел просто рванулся вперёд, не задумываясь.       — НЕ ТРОГАЙ ЕГО!!!       Щит вспыхнул ослепительно ярко. Золотой свет вырвался из него мощной волной, отбрасывая ближайшие щупальца твари в стороны, словно они были сделаны из дыма. Энджел врезался в массу плоти с такой яростью, что его тело, израненное и дрожащее, будто перестало чувствовать боль.       Сколько часов? Дней? Недель? Месяцев? Лет? Веков…       Аллесандр был скован, пока Энджел дрался с монстром, и хоть его тело больше не находилось под угрозой поедания или поглощения, ему нельзя было даже поднять глаза. Любое движение причиняло настолько жуткую боль, что он забывал своё имя и терял сознание.       Чёрные цепи, сотканные из самой Пустоты, обвили его тело, прижав к парящему обломку камня. Они впивались в плоть, высасывая свет, заставляя золотое сияние тускнеть. Повелитель Границ не мог пошевелиться, его голова была опущена, длинные волосы закрывали лицо, но он всё ещё дышал.       Энджел стоял перед ним.       От доспехов уже давно не осталось даже названия. Латные пластины треснули и висели клочьями. Под ними виднелась его обычная одежда — истончённая зелёная безрукавка, теперь пропитанная кровью, и широкие джинсы, разорванные на бёдрах и коленях. Кровь текла по ткани тёмными, мокрыми полосами, пропитывая ткань до самых карманов.       Энджел не отступал.       — Не… трогай… его… — прохрипел он, сплёвывая кровь.       Щит Аллесандра, хоть и потресканный, всё ещё был в его руках. Он бросился вперёд, существо ударило.       Один из щупалец, толстый, как колонна, обрушился на Энджела сбоку. Удар был такой силы, что его отбросило в сторону, он врезался в парящий обломок камня и сполз по нему, оставляя кровавый след. Зелёная безрукавка порвалась ещё сильнее, кровь хлынула из разорванного плеча.       Энджел встал, его шатало, мир плыл перед глазами. Он закашлялся, сплюнул тёмную кровь и снова поднял щит.       — Я сказал… не трогай его.       Второе щупальце обвилось вокруг его талии и сжало так сильно, что кости затрещали. Энджел хрипло, яростно закричал и из последних сил ударил алебардой Аллесандра по конечности твари. Лезвие вспыхнуло остаточным золотым светом и отрубило кусок плоти, существо взвыло, но оно продолжало давить.       Энджел упал на колени, щит выскользнул из рук. Тварь прижала его к холодному камню, наваливаясь всей своей массой. Кровь текла изо рта, из носа, из ушей. Зелёная безрукавка и джинсы были полностью пропитаны ею. Мир начал темнеть.       Он потерял сознание на несколько секунд, или минут, здесь время не имело значения. Когда сознание вернулось, он лежал лицом вниз, а тварь уже тянулась к скованному Аллесандру. Энджел зарычал. Он встал. Снова.       Ноги дрожали, руки едва держали оружие, кровь заливала глаза. Но он встал.       — Я… не… дам… — прохрипел он, делая шаг вперёд.       Щупальце ударило его снова. Он упал, встал, ударило ещё раз, он снова поднялся, пошатываясь, как сломанная игрушка, которая отказывается ломаться окончательно.       — Ты… не… заберёшь… его… — шептал Энджел, сплёвывая кровь и слёзы. — Он… мой… свет… сука…       Аллесандр едва заметно выдохнул, его красные от сухости глаза медленно поднялись, боль пронзила его разум и тело, но он осознавал, что должен что-то сделать. Сквозь безумие он на выдохе стал произносить заклинание:       — Ато… Аль… — вырвалось из его горла, прежде чем он изогнулся, как раскалённый нерв, прожигаемый насквозь самим понятием боли, чистой и сводящей с ума, с одним желанием умереть. Аллесандр закричал так же, как он кричал в Бастионе после битв. Гортанный вопль, неестественно искажённый, разрядился во вспышке ослепляющего света, прежде чем Аллесандр обмяк в цепях, вновь опустив голову.       Энджел почувствовал боль, но не привычную от ударов чудовища, а другую, внутреннюю, правильную. Кости его срослись вновь, встав на место, глубокие раны затянулись, кровь наполнила его вены и артерии, кожа вновь стала упругой и твёрдой, а взгляд ясным и ярким. Такой импульс заставил его на несколько секунд упасть на колени, чувство от прилива крови к конечностям вызвало предательскую, но необходимую дрожь.       Он вновь вступил в сражение.       Энджел уже не понимал, сколько времени прошло. Пространство вокруг заполнилось оторванными и отрезанными конечностями существа, а исцеление Аллесандра в конце концов лишь позволило драться дольше, но не повлияло на исход. Он просто продолжал двигаться, дёргался, дрожал, бил, кусался и снова вставал. Его тело было на последнем пределе.       Каждый вдох давался с хрипом. Грудь вздымалась неровно, зелёная безрукавка и широкие джинсы полностью пропитались кровью и чёрным металлическим ихором, который он наглотался, пока вгрызался в отростки твари. Теперь эта мерзость возвращалась тяжёлыми, густыми толчками. Энджел согнулся пополам, его вырвало чёрно-красной жижей прямо на обломок камня. Он сплюнул, вытер рот тыльной стороной ладони и снова рванулся вперёд.       Руки тряслись так сильно, что он едва удерживал щит Аллесандра. Ноги подкашивались, колени стучали друг о друга, но он всё равно стоял. Каждый раз, когда огромное бесформенное существо наносило удар, Энджел дёргался всем телом, как от электрического разряда. Его мех был мокрым от пота и крови, розовые глаза помутнели, но в них всё ещё горела ярость.       — Не… трожь… его… — хрипел он сквозь стон.       Щупальце хлестнуло по нему сбоку. Удар был такой силы, что Энджел отлетел, но в полёте успел вцепиться когтями в плоть твари. Он вонзил их глубоко, разрывая живую ткань, и повис на ней, как бешеный зверь. Существо взвыло, Энджел зарычал в ответ и вцепился зубами в скользкую, пульсирующую плоть. Он рвал её, кусал, жевал, пока чёрная жижа не хлынула ему в рот. Его снова вырвало прямо на тварь, но он не отпустил.       Его тело билось в судорогах. Ноги дёргались, руки тряслись, но когти продолжали рвать. Он пинал тварь обрубками ног, бил коленями, использовал острые края разломанного щита, чтобы кромсать щупальца. Каждый удар сопровождался низким, животным, полным боли и злости стоном.       Он не помнил, как оказался рядом, не помнил, как поднял обломок щита Аллесандра. Он просто ударил. Раз. Два. Десять. Когтями, зубами, коленями, локтями — всем, что ещё могло двигаться. Он вгрызался в плоть существа, рвал её, пил чёрную жижу и выплевывал обратно вместе с собственной кровью. Тварь визжала, билась, пыталась отшвырнуть его, но Энджел держался. Он дрожал всем телом, дёргался, как в припадке, но продолжал рвать и рвать.       Наконец он нашёл то, что можно было назвать «сердцем» этой мерзости — пульсирующий, огромный узел глаз и ртов. Энджел вонзил в него обломок щита с такой силой, что металл вошёл по самую рукоять. Существо издало последний, оглушительный вопль и начало распадаться, плоть стекала чёрной слизью, глаза лопались, щупальца вяли и осыпались.       Энджел рухнул в эту мясную и металлическую массу.       Он упал лицом вниз, прямо в тёплую, пульсирующую кашу из плоти и чёрного металла. Тело дёргалось в судорогах, руки скребли по камням и оторванным щупальцам, ноги подёргивались. Он тихо, хрипло, почти неслышно рычал и всё равно пытался ползти. Ползти к Аллесандру наверх.       Только когда его пальцы коснулись края цепи, которой был скован Повелитель, Энджел наконец позволил себе упасть. Он уткнулся лицом в плечо Аллесандра, дрожа и тяжело дыша, кровь и чёрная жижа стекали с него на белую кожу Повелителя. Цепи треснули.       Руки подхватили обмякшее тело Энджела. Аллесандр был прекрасен, как и всегда, он улыбался, но из глаз шли реки слёз. Голос такой успокаивающий и добрый, свет стал струиться, окружая тело Энджела.       — Всё хорошо, теперь всё хорошо, Энтони, — в голосе Аллесандра есть надежда и гордость, как в голосе любящего родителя, которого у Энджела не было. Энджел наконец закрывает глаза. — Теперь нам нужно найти Аластора и выбраться наружу.       Энджел сделал всё, что мог, теперь можно было упасть.