двадцать три пятьдесят девять

      — Дверь закройте.       Марк обернулся, упираясь взглядом в соседа по купе.       А тот казался вполне сносным попутчиком — обычный неприметный парень. Не старушка и не вахтовик, и даже не из тех, что едут в никуда или в отпуск из ниоткуда.       Конфликтов с кем-то, от кого ближайшие сутки не получится скрыться, хотелось меньше всего. Да и закрыть купе, за которым по коридорам ещё сновали опаздывающие, и вправду стоило.       — Сейчас, — послушно кивнув, Марк бросил сумки прямо на незаправленной полке, возвращаясь к двери.       На ней — мутноватое, чем-то забрызганное зеркало, из которого на него пялились два больших глаза с полопавшимися капиллярами. Ничего другого он рассмотреть не успел, потому что взгляд оттуда, из отражения, было тяжело выдерживать дольше нескольких секунд.       Пришлось быстро отворачиваться.       В купе пахло старым, растрескавшимся матрасом и застиранным постельным бельем. Он с трудом растянул его по полке, и тут же сел на самый край, зачем-то продолжая изображать занятость. Бестолково крутил подушку, деловито потянулся к рюкзаку — не придумав, правда, что из него достать.       С собой ничего не было. Полтора комплекта одежды, зубная щётка, первая книга, что попалась под руку, и затёртый ноутбук, на котором покоились нетронутые рабочие проекты. Где-то в карманах ещё лежал тюбик мази и пачка обезболивающих, а в боковом, большом кармане — зарядки для телефона и для того самого ноутбука, который страшно не хотелось включать.       А, и распечатанный билет, в котором указана конечная станция. Он то и дело забывал о том, куда ехал.       Забывал, что куда-то ехал.       Зато вспомнил теперь, когда поезд тронулся — с тяжёлым, коротким толчком.       От того, что назад пути уже нет, захотелось драматично, шумно вздохнуть. Пришлось сдержаться, потому что ни зрителей, ни слушателей поблизости не было и в помине.       Проводница, ненадолго заглянув в купе и бегло просмотрев паспорта, снова оставила дверь открытой. Попутчик, так и не проронивший ни слова, на этот раз встал сам, и раздражённо докатил створку до упора.       Если он на взводе уже сейчас, да ещё и из-за такой ерунды, как незакрытая дверь, сутки в поездке вряд ли пройдут весело и ненапряжно. Марк, впрочем, не строил никаких ожиданий, да и всё равно был рад. Тому, что они в купе вдвоём, а не вчетвером, например. И тому, что на полке напротив, покачивая ногой, сидит кто-то молчаливый и опрятный, а не кто-то, кто только что вышел из ниоткуда.       А сосед, устроившись, забрался на полку с ногами, и по-хозяйски завалился спиной к стене. У него это подобие кровати застелено по-отельному, а на столике уже лежала пачка чая и упаковка Юбилейного печенья, на которое Марк глянул с долей зависти. Он и не подумал, что в дороге нужно будет что-то есть.       Стук колёс, на который первые несколько минут с непривычки приходилось обращать внимание, окончательно стих. Только теперь, когда Марк о нём вспомнил, он снова стал слышимым. Мерный, не раздражающий, но страшно непривычный.       За широким окном, в пелене фонарных бликов — трубы, трубы, бесконечная череда проводов и вышек, кирпичные леса промзон и полуразваленных остатков города. Сначала они катились медленно, потом всё быстрее и быстрее.       Сверху окно приоткрыто. С улицы потянуло мазутом и рельсами.       А здесь, внутри — пахло тем же застиранным постельным бельём.       От безделья Марк решил повторить за соседом по купе. Посомневавшись — мало ли, на натянутых впопыхах носках окажется дырка, — всё-таки стянул кроссовки, и забрался на полку с ногами. Формально прикрылся пододеяльником, кое-как устраиваясь на жидкой подушке.       И понадеявшись, что получится проспать за раз двадцать четыре часа — столько ему и нужно было ехать, — закрыл глаза.       Колёса стучали, стучали, стучали из-за приоткрытого окна. Потом — перестали.              А потом — снова начали.       О том, что заснуть получилось, говорила только та тишина, которую Марк точно помнил. Ещё — то, что руки слушались с трудом, а на уме вдруг оказалось блаженно пусто.       Настолько пусто, что первые секунды ушли на осознание того, где он, и что находится вокруг. Того, что за звуки — эти удары, скрежет металла, отдалённые голоса из-за стен — доносятся со всех сторон.       Окончательно придя в себя, он приподнялся, с трудом выглядывая из-за стола — и заметил, как с соседней полки поднимался его попутчик. Отвернувшись, стоя в наклоне, тот шуршал сумками и пакетами, где-то суетливо рылся, еле слышно бубня незнакомый мотив под нос.       Чужой голос почти сливался со стуком колёс, а в купе, оказывается, было холодно. Приоткрытое окно никто не закрывал.       Только сейчас, проспав, хотелось бы верить, большую часть пути, Марк сообразил, что они с соседом даже не представились друг другу. Обычно так, вроде бы, делают, хотя о правилах этикета в поездах он никогда не задумывался.       А сосед, видимо, заметил, что Марк зашевелился — и развернулся на него, уже стоя посреди купе с металлическим термосом в руках.       — Собираюсь за кипятком сходить, — он начал совершенно спокойным голосом. — Вам, может, набрать?       Марк проморгался.       Это, кажется, ступор. То ли спросонья, то ли от неожиданности. Парень, замерший где-то далеко наверху, показался огромным. В странноватом сером свитере, словно не по размеру, и со свободной рукой, по-деловому упёртой в бок.       И голос у него — совсем не такой, как когда он просил закрыть дверь. Какой-то удивительно миролюбивый.       Наверное, спросонья.       Соглашаться на предложение было страшно неудобно. Отказываться, впрочем, тоже. Марк вообще не ожидал, что тот первым начнёт разговор, и был готов к вполне комфортной поездке в тишине.       А тот смотрел на него, терпеливо ожидая ответа.       — Если вам не трудно, — он выговорил, спасаясь от неловкого молчания.       Сосед легко кивнул.       — Стакан? — с вопросом он поднял термос, а Марк, так и глядя на него с недоверием, понял, что очень давно не ездил на поездах.       — Извините, — сообразив, в чём загвоздка, он торопливо поднялся, садясь на полке. Под чужим взглядом, который тот не сводил ни на секунду, почему-то стало не по себе. — Забыл, что кружку не взял. Тогда не надо.       — Я могу попросить у проводника, — тот кивнул в сторону.       — Да я… — окончательно ударившись в стеснение, Марк наклонился, в спешке засовывая ноги обратно в холодные кроссовки. — Я сам попрошу, спасибо. С вами схожу.       — Как скажете, — сосед отозвался откуда-то сверху, куда Марк, уткнувшийся в шнуровку, уже не смотрел. — Могли бы и не вставать.       Он удивлённо приподнял брови — но только в тот момент, когда этот парень открыл дверь, неторопливо выходя в коридор вагона.       Для верности даже покачал головой, обдумывая чужую доброжелательность. Покачал только сейчас, пока был в купе один — потому что вряд ли стоит показывать незнакомцу, что никакого расположения к себе он давно не ждёт.       Сколько бы ни получилось проспать, за это время утренняя темнота успела смениться ясным днём. Через тесный вагонный коридор тянулись полосы бледного света, так и соскальзывающие по закрытым дверям чужих купе.       Только в воздухе, едва заметные, крошечные, мельтешили подсвеченные пылинки. Этой же пылью, и этой же старостью, смешанной с рельсами, пахло в тесном тамбуре.       Проводница, у которой полосой к подбородку тянулась высохшая потёкшая тушь, вручила ему стакан с подстаканником. Марк думал, стоит ли сказать ей про макияж, и думал, что подстаканники, оказывается, это не отжившая своё часть культурного кода, а вполне действующий предмет быта в поездах. Давно же он в них не бывал.       А когда вышел обратно в коридор, то столкнулся у бойлера со своим временным соседом, задумчиво смотрящим на струю кипятка, бьющую в узкое горлышко термоса.       — Не знал, что подстаканниками ещё пользуются, — Марк начал, подходя ближе и останавливаясь у бойлера; он не понимал, должен ли заводить разговор, но всё-таки решил, что от попытки ничего не потеряет.       Сосед только сейчас поднял на него глаза, и сразу же отпустил кран.       — Редко ездите на поездах? — он ответил вопросом, уступая место в тесном проходе.       Марк подумал, что тот, наверное, вернётся в купе — но нет. Будто и вправду решив, что за кипятком стоит сходить вместе, парень остановился у окна, задумчиво упираясь локтями в перекладины.       Самому Марку пришлось встать лицом к бойлеру, пока тот оставался за спиной. И хотя на то, чтобы вести разговор вот так, не глядя в глаза, были причины, ему всё равно хотелось развернуться. То ли из вежливости, то ли из-за того, что чужое дружелюбие до сих пор казалось подозрительным.       Капля кипятка из плюющегося крана прилетела на палец. Марк дёрнулся, втягивая воздух сквозь зубы, но сдержался и промолчал. Он только сейчас понял, что просто наливает кипяток — не имея при себе ничего, что можно было бы в нём заварить.       — Редко, — вспомнив о том, что был задан вопрос, Марк заставил себя продолжить. — Вообще не езжу, если честно.       — Зря, — сосед со спины отозвался практически сразу. — В поездах своя романтика.       — Если в пустом купе, то да, — Марк вежливо улыбнулся, отпуская кран и потирая обожжённый палец. — О плацкарте у меня воспоминания не самые романтичные.       О плацкарте у него на самом деле не было никаких воспоминаний. Только запах дешёвого табака, постоянно стоящий в тамбурах, и усталые глаза мамы, которая, казалось, тоже не знала, куда и зачем они ехали. Прямо как он сейчас.       — Там тоже есть свои прелести, — голос соседа из-за плеча отвлёк от живо вспомнившегося табачного дыма. От всего того, что не очень хотелось вспоминать.       — Вы рекламируете РЖД? — когда Марк обернулся, тот уже стоял посреди коридора — и, видимо, просто ждал, когда он наберёт кипяток.       — Нет. Хотя было бы здорово, если бы мне платили, — тот вежливо улыбнулся в ответ, сразу же разворачиваясь и торопливо шагая к их купе. — Как вас зовут?       — Марк, — не задерживаясь, он пошел через тесный коридор по пятам, глядя в чужую широкую спину — и не глядя никуда больше. — А вас?       — Евгений, — приоткрывая дверь и запуская Марка внутрь, тот ловко перебросил термос в другую руку, протягивая ладонь. — Женя. Приятно познакомиться.       Марк пожал её, не задумавшись.       Подумал только о том, что этому Евгению в коридорах поезда должно быть ещё теснее. С таким-то ростом и с такими-то плечами.       Вспомнив, что позади остался короткий дневной сон, Марк первым делом, едва пристроив стакан с кипятком на столе, полез искать телефон, брошенный где-то между наволочкой и затёртым одеялом.       Выехали они, если цифры в голове не перепутались окончательно, в полшестого. Заторможенно глядя на время, он пересчитал несколько раз, и с долей досады осознал, что спал всего полтора часа.       Сильно меньше, чем хотел.       — Чай тоже не взяли?       Марк заблокировал экран телефона, поднимая голову. Женя внимательно, терпеливо смотрел на него, болтая пакетик чая в термосе.       — Не взял.       — Возьмите у меня.       Тот предлагал вполне добродушно, но не улыбался. Говорил ровно и чётко. Так, как обычно говорят люди, совершенно уверенные в себе.       Уверенность в себе — что-то, чего Марку прямо сейчас катастрофически не хватало. Нет, ему не хватало её всегда, но сейчас — особенно. Рядом с соседом, неожиданно и необъяснимо, он почувствовал себя страшно несуразным.       А этот Женя просто предложил сходить за кипятком. Ещё и предлагает чайные пакетики, которые Марк и не подумал взять с собой. За то, что поначалу тот показался заносчивым, теперь стало неудобно.       — Спасибо, — он неуверенно забрал из чужих рук протянутый пакетик, и всё-таки получил вместе с ним вежливую улыбку. Наверное, это хороший знак — что сосед, такой щедрый и добродушный, ему улыбается.       Выдохнув, Марк поудобнее — настолько, насколько это было возможно, — устроился на полке. И попытался представить, что даже от этих двадцати часов, на которые он тоже брал отгул, можно получать удовольствие.       Промзоны, мелькавшие за окном в начале пути, давно сменились на плешивые перелески. Местами в полях уже лежал снег, и только сейчас он начал догадываться, что чем дольше они будут ехать, тем меньше голых равнин будет оставаться вокруг.       Он только сейчас подумал, что стоило взять с собой больше тёплых вещей.       Стоило подумать чуть подольше, срываясь в незнакомый, холодный город без повода и без подобия плана действий. На лекции какого-то коуча, куда Марк забрёл от отчаяния пару недель назад, как раз говорили, что выгорание может делать с людьми страшные вещи. И говорили, что все борются с ним своими методами.       Он, видимо, выбрал самый дискомфортный. Сейчас, сидя в промёрзлом купе на пути куда-то, где будет ещё холоднее, не было никакой уверенности, что это склизкое, накопившееся за год без отпуска, хоть немного отступает.       Сосед вынул из термоса чайный пакетик.       — Крепковат, — он проговорил, не поднимая глаза.       — Спасибо ещё раз, — Марк попытался ему улыбнуться. Тут же, правда, подумал, что естественность сыграть получилось вряд ли — но этот Женя на него всё равно не смотрел. — Как-то я совсем не подготовился.       — Вы до Мурманска? — тот всё-таки глянул в ответ, удобнее усаживаясь напротив, и вальяжно закинул ногу на ногу. Он уже сидел в резиновых тапках — а Марк даже не заметил, в какой момент они появились.       На вопрос он запоздало кивнул, и тут же задал ответный:       — А вы?       — Тоже.       И разговор, и без того не оживлённый, окончательно заглох.       Сосед отвернулся к окну. Марк, пользуясь случаем, украдкой разглядывал его — какого-то очень правильного. Свитер уже начал казаться по размеру — ну, может слегка великоват в плечах — и даже симпатичным. И стрижка у него, наверное, модная. Пусть и заметно отросшая.       И в лице — прежнее спокойствие. Он внимательно смотрел на виды за окнами, то поджимал, то расслаблял губы. Почесал подбородок костяшками и тихо кашлянул.       Ему только мельком показалось, что Женя заметил этот интерес, и Марк сразу же, резковато отвёл взгляд. Любопытством — а это было именно оно, самое примитивное, почти детское — соседа меньше всего хотелось смущать.       В сумке по-прежнему лежала книжка, брошенная на первых семидесяти страницах. В крайнем случае, доделать что-нибудь по работе можно было и вот так, прямо в пути. Наверное, они не так далеко уехали, и здесь ещё получилось бы поймать интернет.       Марк придумал бы, чем заняться. Но снова глянул на гранёный стакан в подстаканнике, на чайный пакетик, обречённо плавающий где-то на дне — и решил, что хотя бы из благодарности должен составить соседу компанию в этом странном молчании.       Но если тот возьмётся за телефон, он повторит за ним сразу же. И даже попробует поспать ещё раз. Надеясь, что хотя бы десять часов из оставшихся двадцати трёх получится сократить.       — По работе или к семье? — Женя вдруг снова заговорил — а Марк снова не ожидал, что беседа продолжится. — В Мурманск.       Пришлось напрячься, чтобы придумать, как ответить на вопрос, не предусматривающий правильного ответа.       — Ни то, ни другое. Просто еду, — он пожал плечами, нетерпеливо протягиваясь к стакану. Естественно, кипяток всё ещё было невозможно пить. — А вы?       — Работа, — тот ровно отозвался. — Здорово, что Мурманск пользуется популярностью среди туристов.       Он говорил так серьёзно, что стало не по себе. Марк малодушно понадеялся, что никаких уточняющих вопросов сосед задавать не будет — как объясняться перед ним, деловым и прагматичным на вид, он не представлял.       — Кем вы работаете? — этот вопрос показался самым уместным — из всего, что Марк мог наспех придумать, всматриваясь в чужие руки, сжавшиеся вокруг термоса. У того даже покраснели костяшки — настолько холодно стало в купе. Всё-таки нужно будет закрыть окно.       — Детским врачом, — от Жени донёсся ещё один понятный ответ.       Всё по буквам — чётко и выверенно. Работа, врач, Мурманск. Чай про запас. Очевидный пример человека, с которым Марку, забывшему взять с собой вторые носки, не по пути.       — Здорово.       По тому, как на лице скользнула тень улыбки, всё-таки показалось, что пространный вывод Женю насмешил — но он сдержанно кивнул, отворачиваясь к окну. А чай всё ещё был слишком горячим, чтобы сделать даже маленький глоток.       — В Териберку, наверное, собираетесь? — он снова неожиданно продолжил, не отрываясь от полей за стёклами.       — Не знаю, — Марк снова зачем-то ответил честно, хотя где-то слышал это название, и вполне мог соврать. — Может, съезжу, если будет время.       — Там стоит побывать, — тот ровно кивнул. — Сам город посмотрите быстро.       — Часто в Мурманске бывали?       — Наверное, часто, — Женя коротко глянул в ответ. — Насмотреться успел.       Он оставил паузу так, будто хотел сказать что-то ещё, но в последний момент передумал.       — Не нравится там? — Марк, видимо, спросил слишком тихо. Женя вопросительно нахмурился, и пришлось повторить громче: — Вам не нравится в Мурманске?       Расслышав, тот сначала кивнул, но следом мотнул головой в отрицании. И всё ещё — со слишком серьёзным видом. Увидев его сейчас в первый раз, и если бы не было горячего чая и сцены перед кипятильником, Марк бы снова решил, что с заносчивостью у соседа проблемы.       — Нет. Вполне нравится, — тот пояснил, подумав. — Но город не мой.       — Слишком холодно? — Марк слабо улыбнулся.       Он просто почувствовал, что в разговоре опять должна была повиснуть эта молчаливая пауза, и попытался продолжить его раньше. Первым, что пришло в голову.       — Да нет. Я бы не сказал, что в Мурманске существенно холоднее, чем в Петербурге.       Очередной серьёзный ответ, на который Марк убеждённо кивнул. Он понятия не имел, как в Мурманске обстоят дела с погодой.       Решив, что пришло время для ещё одной попытки, он снова потянулся к кружке с чаем, и, осторожно взявшись за подстаканник, всё-таки смог отпить. Женя, сидящий напротив с термосом в руках, внимательно за ним наблюдал.       А когда увидел, что сделать крошечный глоток получилось, то слабо улыбнулся.       — А вы знаете места, куда в Мурманске стоит сходить? — Марк сообразил ещё один уместный вопрос, и задал его, едва отведя от губ кромку стакана. — Кроме Териберки.       — Из меня плохой советчик, — тот только покачал головой. — Дальше областной больницы толком не бывал.       — И говорите, что вам город не нравится? Вы же его не видели.       — Я не говорил, что он мне не нравится, — Женя строго подметил. — Только сказал, что не моё.       — Может, вы в него ещё влюбитесь, если погуляете?       Тот скептически выгнул бровь.       — Может ваша теория бы и подтвердилась, но гулять мне не позволит рабочий график. К сожалению.       И пожал плечами, отпивая чай. Марк, так и не придумав, что ответить, отвёл глаза. Он не ожидал, что тупик в разговоре так быстро их нагонит.       — Нет, не моё, — Женя всё-таки продолжил сам: — Но в Мурманске есть свои прелести. Полярные ночи, рельеф этот. Люди.       — А северное сияние?       Марк задал вопрос раньше, чем прошла эта привычная молчаливая пауза между каждым выданным словом — и тут же почувствовал на себе внимательный взгляд.       — Ни разу не видел. Хотя коллеги часто о нём говорили. Бывает, зайдёшь в ординаторскую, а там только и разговоры, что про сияние. Мол, на работу шли и сфотографировали, — он как-то насмешливо пожал плечами. — Мне ещё ни разу не везло. Может, просто не поднимал голову, когда нужно было.       — Жаль, — Марк вполголоса отозвался. — Надеюсь, вам ещё повезёт.       Женя кивнул, так и постукивая по боку термоса кончиками пальцев, и уже смотрел куда-то туда, в сторону окна, совершенно отстранившись от разговора.       Перед ним, таким серьёзным, захотелось по-глупому — так, как перед родителями, или как перед самим собой, — сознаться в том, зачем он самом деле поехал.       — Я за ним туда еду, — и Марк заговорил раньше, чем додумал эту мысль до конца. — Ну, за северным сиянием. Посмотреть.       Женя только бросил на него короткий, скучающий взгляд, и снова отвернулся к окну.       — Здорово, — видимо, он решил пользоваться теми же приёмами. — Тогда буду надеяться, что и вам повезёт.       Это, конечно, здорово, что он ответил — но ответил так, будто и не вслушивался в то, что Марк говорил.       — Даже не подумал вообще, куда еду. Просто увидел где-то в рилсах, что оно в Мурманске часто бывает, — до конца не понимая, зачем, Марк продолжил оправдываться. — Там фотки были красивые.       — Тоже видел много красивых фотографий.       — Хочется сделать свои, — теперь уже Марк пожал плечами.       Женя сухо кивнул.       Вот, видимо, и всё. Сеанс общения, начатый неожиданно и спешно, так же неожиданно подошёл к концу.       Недаром Марк не любил эти разговоры с незнакомыми людьми. Их никогда не получалось предугадывать — заранее понимать, что о нём думают, и чем закончится чужая задумчивая пауза. Что ему скажут в ответ и как отреагируют на шутку.       Непредсказуемости вокруг хватало и без того. Непредсказуемость он зачем-то возвёл в абсолют, купив билет на поезд за сутки до отправления. Видимо, решил, что победить врага можно только его же оружием.       Тихо вздохнув — так, чтобы сосед не принял это на свой счёт, — Марк пересел, поправляя скомканный край одеяла. Глянул на подушку, на которой, к своему же сожалению, заметил крошечное жёлтое пятно.       Подумал, что вряд ли сможет заснуть второй раз.       — А если вдруг не получится?       Он поднял глаза, натыкаясь на пристальный взгляд с соседней полки.       Женя смотрел на него, так и стуча по термосу.       — Ну, если увидеть это сияние не получится. Что будете делать? — тот негромко пояснил.       — Думаете, не получится? — Марк переспросил.       — Такая вероятность же есть.       Вот — то, чего Марк и боялся. Непредсказуемость. Знать бы, что этот Женя думал о нём, и знать бы, какие вопросы будет задавать следующими. Знать бы, продолжат они разговаривать до конечной станции или замолчат через пару минут, больше не обращаясь друг к другу.       Наверное, всё это время ему не хватало понятности. И на работе, и в людях, которые каждый раз зачем-то пытались вскрыть ему голову.       В голове понятности тоже не было.       — Не знаю. Может, расстроюсь и поеду грустить домой. Может, сдам обратный билет и останусь жить в Мурманске, пока не увижу, — Марк шутливо поджал губы. — Не думал об этом.       Женя понимающе кивнул.       Их мягко подтолкнуло — поезд, незаметно сбрасывающий скорость, окончательно замер. За окнами натянулись опоры, очертания незнакомого города — или посёлка, или одинокой станции, или ещё чего-то, что остановило на пути.       — Скоро будет долгая стоянка, — тот заговорил, заметив, с каким интересом Марк всматривался в окно. — Можно будет выйти.       — Я бы вышел, — он отозвался, не задумываясь.       — Я бы тоже.       — Курите?       Женя покачал головой.       — А вы?       — Нет, — Марк слабо улыбнулся в ответ. Скорее от неловкости, потому что вести разговор, уже несколько раз прервавшийся вполне естественным путём, становилось всё сложнее. — Я бы просто так вышел.       — Значит, выйдем, — Женя решительно кивнул.       Только прозвучало это «выйдем» как-то комично. Так, будто общее купе уже обязывало их к тому, чтобы ходить связкой. Какая это была минута знакомства?       — У вас чай остыл, наверное, — тот снова неожиданно продолжил — и как-то кривовато улыбнулся.       Марк удивлённо глянул на соседа. Потом на стакан, забытый в собственных руках. Полный.       — Остыл, — он кивнул, не сразу отпивая. — Спасибо, что напомнили.       — Не за что. Показалось, что вы раз обожглись — и пить перестали.       — Перестал, — Марк усмехнулся, так и глядя в кружку. Чай в ней снова дёрнулся — поезд, простоявший с минуту, тронулся. — А когда там остановка?       — Скоро, — тот потянулся за телефоном. — Дайте минуту, я сейчас посмотрю.       Пока он всматривался в экран, Марк слушал непрекращающийся, мерный стук колёс, и подумал о том, что и вправду может не застать пресловутое сияние, ради которого всё это затеял. У него само слово «сияние» ассоциировалось с чем-то выдуманным — а рванул первым же поездом так, будто в безумной авантюре были хоть какие-то гарантии.       Даже интересно, что будет, если придётся вернуться домой с пустыми руками. Насколько реально провести эти несколько дней в Мурманске так, чтобы о внеплановом отпуске, который потом нужно будет отрабатывать, он не пожалел?       — Ещё час, — Женя бросил, убирая телефон. — И полчаса стоянки.       — А вы бы как поступили, если бы приехал ради северного сияния, а его тут не оказалось? — Марк вдруг спросил, и успел заметить, что вопросом удивил и сидящего напротив Женю. — Ну, гипотетически.       Тот, кажется, всерьёз задумался. Какое-то время молчал, отворачиваясь то к окну, то к зеркалу. Марк следил за тем, на что переключалось чужое внимание — и в тот момент, когда они оба посмотрели на дверь в купе, взгляды в отражении пересеклись.       — Честно говоря, — он начал ещё так, глядя на Марка через зеркало — но всё-таки отвернулся, чтобы посмотреть прямо. — У меня часто такое бывает, что я уезжаю отсюда, не добившись того, чего хотел. Что-то вроде смирения уже выработалось.       — По работе? — Марк уточнил.       Женя ровно кивнул.       — И что, получается смириться? Уже не расстраиваетесь?       — Иногда расстраиваюсь, когда есть поводы. А так — привык.       — Значит и мне придётся привыкнуть, если не поймаю, — Марк пожал плечами. — Буду на это настраиваться.       — Могу ещё раз пожелать удачи, — Женя улыбнулся, прищуриваясь. — Если хотите, я при случае спрошу у местных коллег, как это сияние поймать. Может, есть какие-то способы.       — Не нужно. Буду справляться сам, — он вежливо улыбнулся в ответ. — Это будет моим личным испытанием.       — Испытанием? Как интересно, — тот приподнял брови, так и не отводя глаза. — Вы прямо… делаете из жизни приключение.       Они обменялись таким красноречивым молчанием, словно разговор кто-то ненадолго поставил на паузу. Женя, видимо, ждал ответа — и, не дождавшись, договорил сам:       — Вы всему в жизни такой окрас придаёте? Или это разовый случай?       Слишком сложный вопрос для раннего утра. Слишком сложный вопрос для разговора, который приходилось вытягивать.       — Мне бы хотелось сказать, что всему, — Марк устало прикрыл глаза. — Но это… такая первая, вялая попытка.       — Превратить жизнь в приключение?       — Превратить жизнь во что-то, в чём есть интерес.       Женя хмыкнул. Марк в очередной раз подумал, что сморозил чушь. Весь этот разговор начинал казаться чушью, которую имело смысл продолжать только в вагоне-ресторане. Где-нибудь, где есть коньяк и вина.       В их поезде, кажется, не было вагона-ресторана, да и коньяк Марк не пил. Сосед пьющего человека тоже не напоминал. По всем фронтам — мимо.       За дверью купе загремели чужие шаги.       — А в жизни как таковой интереса нет? — Женя зачем-то уточнил — без всякой шутливости в голосе.       Марк сам не заметил, как нахмурился. На такие вопросы почему-то страшно не хотелось отвечать — тем более, с таким серьёзным тоном. Обо всём этом страшно не хотелось думать.       — Вы это имели в виду, когда говорили про романтику поездов? — он улыбнулся, небрежно уводя разговор в сторону.       Хотя в том, с каким заинтересованным видом Женя слушал его ответы, едва ли не конспектируя, было что-то по-доброму комичное. Он бы точно не стал слушать его так внимательно, если бы знал, что интересоваться здесь нечем.       — А почему бы и нет? — тот пожал плечами. — У меня других поводов разговаривать о жизни нет. Вернее, есть, но я предпочитаю прибегать к таким разговорам крайне редко и только двумя методами. Либо по скриптам, либо в баре и с крепкими напитками.       Марк промолчал, совершенно не поняв, что тот имеет в виду. Зато попутно выяснил, что человек перед ним всё-таки пьющий.       — А тут, — Женя обвёл рукой купе, — Целых двадцать четыре часа надо себя чем-то развлекать. Отличный повод поговорить о чём-нибудь таком.       — Ну да. Зачем-то же нужен был этот курс философии в университете, — Марк неуверенно отозвался. — Хоть где-то применять знания.       — Только из курса философии я решительно ничего не помню, — тот вдруг отставил термос, торопливо сбросил с ног тапки — и забрался на полку, снова укладываясь спиной к стене. — Сейчас поставлю таймер, чтобы про стоянку не забыть.       Марк, внимательно следивший за тем, как тот укладывался, заторможенно кивнул.       Потом — наклонился сам, чтобы распустить шнуровку, и повторил за соседом, усаживаясь точно так же, спиной к стене.       И сидеть так, вообще-то, не очень удобно. Но и оставаться лицом к Жене, который, видимо, решил взять перерыв от разговора, тоже не было смысла.       — Поставил, — тот подал голос. — Через пятьдесят три минуты можно будет поговорить о жизни на улице.       Ещё раз кивнув, бросив только короткий взгляд на соседнюю полку, Марк попытался вспомнить, какую взял с собой книгу. Почему-то всё, до чего он не мог дотянуться прямо сейчас, разом вылетело из головы.       Зато появилась наивная, простая мысль — что Женя этот, поставивший таймер, какой-то приятный. И по тому короткому общению, что у них состоялось, и по манерам. И по тем редким обращениям, которые от него доставались. Ещё и врач.       Жаль, что у Марка и вправду не было с собой даже сменных носков. Такие, как он, с такими, как Женя, никогда не уживаются.       Он ещё раз украдкой глянул на соседнюю полку. Тот, конечно, был непредсказуемым — но непредсказуемость эта почему-то не пугала. Казалось, что здесь не окажется злого подвоха.       Женя хмурился, глядя в экран мобильного. А смотреть на него, и думать, что он хороший, оказалось гораздо спокойнее, чем думать о том, как провести новогодние праздники.       Спокойнее, чем думать о том, как пройдёт следующий год.       Эти пару минут, пока скошенные к чужой полке глаза не начали болеть, показались спокойнее, чем последние несколько месяцев.