двадцать три пятьдесят девять

      Они специально выходили не сразу, но всё равно застряли в тамбуре, и пропускали вперёд торопливых пенсионерок и беспокойных курящих, что плечами протискивались к выходу из вагона.       Женя, спускающийся с высоких ступеней, оступился, и Марк вовремя подставил ему руку. Они практически вывалились наружу, окруженные шумом вышедших на перрон и пролетающего через двое путей грузового поезда, и оба словно растерялись, так и встав плечом к плечу перед незнакомой станцией.       — Холодно, — тот вдруг улыбнулся, торопливо возясь с молнией и запахивая куртку. — Думал, теплее будет.       Марк согласно кивнул. Ещё раз огляделся, подумав, что было бы неплохо купить еду, и догадавшись, что хвост из людей, выстроившихся в неизвестном направлении — это очередь в ларёк, без разбора понёсся туда, стремясь занять хоть какое-то место.       Женя, которому он успел только махнуть рукой и бросить неразборчивое «Ой, мне нужно…», рванул следом.       В очереди они простояли ровно две минуты. Марк был готов стоять и дольше, но —       — У вас еды с собой нет? — Женя забормотал, вставая рядом. — Прямо надо тут стоять?       На них с прищуром обернулась пожилая женщина в меховой шапке. Марк приложил усилия, чтобы этой шапке, повернувшейся в его сторону, не улыбнуться.       Даже захотелось такую же. Может, все проблемы в жизни решились бы не спонтанными надуманными поездками, а вот такой шапкой? Может, соболиные шкурки добавляют бодрости духа, и вообще мир вокруг делают как-нибудь веселее?       Он же почему-то развеселился, когда увидел это меховое совершенство, из-под которого на него строго глядели остекленевшие, морщинистые глаза.       — Ага, — Марк виновато пожал плечами, возвращаясь взглядом к стоящему рядом Жене. — Ничего с собой не взял.       — Вы не подумайте, просто… — тот почему-то замялся. — Пюре есть будете? Ну, такое, быстрозаваримое.       — А у вас есть?       — Да у меня всегда еда из поезда остаётся, — Женя махнул рукой. — Я тут стоять просто околею. А моих запасов на двоих должно хватить.       — Мне не очень хочется забирать вашу еду, — Марк отозвался, теряясь. Тот говорил вполне серьёзно — в нём ничто не выдавало ни шутливости, ни издёвки. — Как-то это неправильно.       — А мне не хочется здесь стоять. Что я, один буду по станции ходить? — Женя вдруг начал так строго, словно и вправду рассердился — и требовательно дёрнул Марка за рукав. — Говорю, у меня и лапша, и пюре. И всё в двух… экземплярах. Ну?       Гудящий перрон, ветреный и промозглый, словно стал тише. Женя смотрел на него, не отрываясь — с прежним же, до комичности серьёзным видом. Отпустил рукав практически мгновенно, но залом на нём так и остался.       То ли и вправду похолодало, то ли Марка просто бросило в дрожь от того, как много в Жене этой непредсказуемости. Понять, чем вызвана такая настойчивость от человека, с которым они знакомы три с половиной часа, он не мог в упор.       Ни капли понятности в Жене не было.       — Вам не…       — Я бы дошёл до локомотива. Или до хвоста. На месте стоять не хочется, так хоть ноги размять, — тот продолжил, и ещё раз нетерпеливо коснулся его рукава. — Пойдёте со мной?       Марк опустил глаза, глядя на чужие пальцы, ненадолго сжавшие куртку. Здесь, наверное, всё-таки слишком холодно. Его снова пробрало на эту непривычную дрожь.       — Мне правда есть нечего, — он выговорил, поняв, что не может отказаться. Если отказаться от этого предложения, ещё и сказанного с такой требовательной интонацией, второго уж точно не последует. — Если вы меня прокормите, то ладно. А если нет, то всю ночь будете слушать мой желудок.       Застеснявшись своей же прямоты, Марк снова виновато пожал плечами. А Женя почему-то улыбнулся — и хлопнул ладонью по спине, делая первый шаг из очереди.       — Прокормлю, даю слово, — он двинулся вперёд по платформе, как раз туда, где вдалеке виднелось пятно локомотива, и ловко увернулся от бегущего мимо мужичка с чемоданами. — Не торчать же всю стоянку в очереди.       — Да я бы и простоял, — пришлось ускориться, чтобы поспеть за ним, твёрдо шагающим вперёд. Марк смиренно шёл следом, и близко не представляя, с какой целью и куда они идут. — Не так уж и холодно.       — А по мне так холодно. И мне очень нужна компания, — тот уже перестал улыбаться, но по-прежнему мечтательно смотрел по сторонам. Да так, словно и вправду получал от прогулки по платформе искреннее удовольствие. — Даже если выяснится, что у вас зверский аппетит, можно будет взять что-нибудь у проводника. И я признаю свою ошибку.       — Вы просто хотели прогуляться?       — Да. Мы целые сутки вынуждены проводить в замкнутом пространстве. Это вредно не только для опорно-двигательного аппарата, что само собой разумеющееся, но и для психики. Скажите ещё, что не устаёте от долгих поездок.       Марк ухмыльнулся.       — А я уже забыл, что вы врач.       — Я тоже иногда об этом забываю, — тот легко улыбнулся в ответ. — И это прекрасно, что есть такая возможность.       — Трудно работать с детьми?       — Давайте всё-таки не о работе, — Женя вздрогнул, когда под их поездом, стоящим рядом, что-то хлопнуло — но быстро вернул на место невозмутимое выражение лица. — Значит, вы решили поехать в Мурманск одним днём, чтобы посмотреть на северное сияние?       — Ты, — Марк шёл рядом, глядя то под ноги, то по сторонам. — «Ты решил».       Тот перевёл на него непонимающий взгляд — и, сообразив, бодро закивал.       — Типа того. Ну, как ачивка в жизни. Прикольно же, — между ними, идущими вплотную, снова просунулся кто-то торопливый, бегущий в обратном направлении. Зато дальше, до самого конца поезда — или начала, Марк сам не понимал, — платформа пустела.       — «Прикольно», — Женя насмешливо повторил. — А есть какие-нибудь ещё ачивки? Кроме северного сияния?       Марк придумал шутку мгновенно — что-то про купе и что-то про клуб десятитысячников, только на земле и в длину, а не в высоту, — но всё-таки сдержался.       — Пока ничего больше не придумал. Ещё в процессе.       — Здорово, — тот улыбнулся, замедляя шаг. — Это вы так, получается, интерес к жизни пробуждаете?       Марк тоже замедлился, чтобы идти в ногу — и не смог сообразить ничего, что сошло бы за сносный ответ. Почему-то ему захотелось только невесело посмеяться.       Ещё как-нибудь глупо, нелепо пошутить. Про то, что мёртвое уже не пробудишь, или что-нибудь такое. Ну, так, как не шутят с незнакомыми людьми. Или наоборот — только с незнакомыми так и шутят.       Он довольно быстро представил, какой неловкой будет короткая молчаливая пауза. Такие уже не раз приходилось переживать. И подумал, что нет никакого смысла шутить.       — Просто веселюсь.       — Вы сейчас не выглядите весёлым.       — Мы хотели на «ты» перейти, — Марк вяло улыбнулся. — Что-то не получается.       — Простите. Прости, — Женя хмыкнул. — Привычка.       — Или воспитание.       — Или и то, и другое.       — Да, — Марк кивнул, оборачиваясь назад — и примеряясь, как далеко они ушли от своего вагона. А он ведь даже не помнил, в каком по счёту едет — и начал бы в панике искать билет, если бы рядом не было Жени, который, он почему-то был уверен, номер их вагона знал. — Ты, кстати, тоже сильно весёлым не выглядишь.       — Во-первых, я-то еду по работе. Во-вторых, я уж точно веселее, чем ты, — Женя легко подтолкнул его. Они шли плечом к плечу — достаточно было просто двинуть локтем. — И ты, получается, путешествуешь один? Нравится?       — Я не путешествую, — он криво ухмыльнулся. — Просто купил билет и уехал.       — Это и называется «путешествовать», — тот улыбнулся в ответ. — В другой город едешь.       — Я бы назвал это как-нибудь по-другому.       — М-м, — Женя нахмурился, почёсывая подбородок. — Как-нибудь вроде «прохожу испытание»?       — Ужасно звучит. Нет, — он потупил взгляд. — Просто еду куда-то. С абстрактной целью.       — Абстрактной? — тот не унимался. — Наоборот ведь, с вполне конкретной. Я редко встречаю людей, которые едут куда-то за чем-то определённым.       Марк напрягся, чтобы понять, что Женя ему сказал — и устало выдохнул. Мысли всё ещё подползали, но собирались одним сплошным комом, в котором не получалось разобраться. Не получалось сориентироваться.       Они отошли от гущи перрона. Впереди маячили переходы и вышки, под ногами шаркал асфальт — и понемногу стихали голоса прохожих. Вокруг наконец-то стало пусто. Только холодно так, что хотелось спрятать руки в карманах.       Запах мазута, рельсов и провинциального города. Ещё немного — запах беляшей. Он бы не стал их есть, но пустой желудок потянуло против воли.       — Если тебе не хочется разговаривать, ты можешь об этом сказать, — Женя обратился к нему так спокойно и ровно, что Марк не сразу понял, что тот имеет в виду. — Мы можем и молча походить.       Он обернулся как раз в тот момент, когда по соседним путям понёсся ещё один гружёный состав — и по лицу от него, занявшего грохотом всю тишину полупустой платформы, ударило холодным ветром.       — Нет, нет, — Марк замотал головой, и инстинктивно повторил уже увиденный раз жест — небрежно прихватил того за рукав куртки, сразу же отпуская. Ему показалось, что это было лишним, но рокот поезда, летящего мимо, заглушил даже короткое чувство стыда. — Я только рад поговорить. Просто иногда не знаю, что ответить.       — Отвечай первое, что приходит в голову, — тот тоже опустил глаза, быстро глянув на руку, схватившую его. И легко улыбнулся. — В этом же вся прелесть. Можно вообще не думать, что говоришь. Мы всё равно просто попутчики.       — Если бы я отвечал первое, что приходит в голову, ты бы не продолжал со мной разговаривать, — Марк невесело улыбнулся. — А ещё чаще в голову просто ничего не приходит. Ну, вообще ничего. Там, — он демонстративно постучал себе по виску, — Пусто.       Женя почему-то улыбнулся шире.       — У меня тоже. И я этому радуюсь.       — Нет, — он замотал головой. — Не в этом смысле. Так-то там полно всяких тупых мыслей, которые не хочется думать. А пусто, когда нужно хоть какие-то мысли высказать. Понимаешь?       Он поднял глаза — а Женя, засмотревшийся на уходящий вперёд поезд, что только что летел мимо них, медленно кивнул.       — Думаю, да.       Звучало так, будто он совсем не понимал.       — Мне нравятся поезда тем, что я здесь хорошо отвлекаюсь, — Женя заговорил, так и не глядя в ответ. — Общаюсь с соседями, читаю книги, что-нибудь смотрю. Не думаю ни о работе, ни о том, что в мире творится. Здесь спокойно.       Марк сдержанно кивнул.       Он тоже это испытывал. Даже сейчас ведь переживал о том, что подумает о нём незнакомый попутчик, а не о том, какими словами его накануне называл арт-дир.       И не вспоминал же про ту сцену в последний рабочий день. До этого самого момента.       — Точно. Надо ещё о чем-нибудь отвлечённом поговорить, — Марк подал голос, расправляя плечи — и решил, что упасть с головой в долгие, нестройные разговоры точно лучше, чем упасть обратно. — А вы до этого с кем-нибудь вот так знакомились? Ну, в купе. Были какие-нибудь истории?       — Чтобы прям истории, — тот нахмурился, словно вспоминая. — Обычно соседи неразговорчивые. А если разговорчивые, то… Даже не знаю, какое слово подобрать.       Он так очаровательно скривился в неприязни, что Марк сам не заметил, в какой момент пропустил улыбку.       — С разговорчивыми людьми далеко не всегда общение в удовольствие, давайте я так скажу, — Женя осторожно взял его под руку — впереди виднелось ограждение. Как ни в чем ни бывало, они развернулись, шагая в обратном направлении. Руку, только что держащую под локтем, он тут же засунул в карман. — В последний раз даже не знал, куда от разговорчивой соседки деться. Но нас, к счастью, в купе было трое, и другая соседка меня подменила.       — Повезло, — Марк ещё раз вежливо улыбнулся — и постарался придумать, что бы ещё спросить. Кроме того, в удовольствие ли общаться с таким попутчиком, как он сам. — Но ситуация очень знакомая.       — Вас бы я, например, разговорчивым не назвал, — тот вдруг договорил.       Марк, не ожидавший такой характеристики, понятливо поджал губы.       На нём всю жизнь биркой висело звание неутомимо болтливого человека. Теперь и не разберёшь, в чём дело — то ли в том, какими трудными выдались последние полгода, то ли с разговаривать с непредсказуемыми собеседниками и вправду стало сложнее.       — Это только кажется, — он неуверенно подал голос, оглядываясь на Женю — но Женя на него уже не смотрел. — Если я разговорюсь, то вы от меня не спасётесь. И в купе нас двое.       Тот тихо посмеялся.       — Вы меня не напугали.       К мазуту и холоду примешался знакомый, выученный запах дешёвого табака. Не того, который был в детстве, в плацкартном вагоне, а того, которым несло от коллег, когда приходилось выходить с ними на перекур за компанию.       — Мы так и не смогли заговорить на «ты», да?       Марк успел заметить, как медленно Женя переставал улыбаться — от смеха переходил к широкой улыбке, от неё — к мягкому, довольному спокойствию. Такому спокойствию, какого не должно быть у человека, проводящего утро на холодной, забытой богом станции где-то в глубинке.       Даже не верится, что он едет куда-то по работе. С другой стороны, такими ведь и должны быть детские врачи? Немного похожими на волшебников, у которых всегда случаются чудеса, а плохого настроения не бывает, как плохой погоды.       Очередь к ларьку за их прогулку не стала короче. Они подходили мимо неё — а Марк думал, что даже не рассмотрел локомотив, возле которого только что побывал.       Думал о том, что не думал ни о чём, кроме того, что происходило на платформе.       — А к чаю что-нибудь можно было взять, — Женя отвлечённо заговорил, кивая на очередь. — Я обычно с собой беру какие-нибудь конфеты. А тут только про печенье вспомнил.       Теперь он подумал ещё и о том, что Женя всё-таки хороший. Потому что говорит про конфеты и печенье, обещает прокормить — и предлагает походить по платформе молча, не видя в этом ничего особенного.       А они ведь и вправду шли молча, не находя, за что ещё зацепиться. Обычно, когда темы для светских бесед заканчивались, Марк умело линял куда-то подальше, чтобы неловким молчанием не кололо обоих.       Здесь линять было некуда. Да и не надо было, кажется. Почему-то его не кололо.       Он так долго соображал, как поддержать разговор, что не заметил, в какой момент они прошли ещё с пару вагонов. Их собственный — если не перепутал, конечно, — снова оставался позади. Людей вокруг, занятых бестолковой ходьбой, стоянием и разговорами, стало больше.       Против воли приходилось цепляться за обрывки чужих бесед. Билеты, закрытые кассы, тяжёлые сумки, рубли. Плохая погода. Тёплые шерстяные жилетки. Свежие газеты. Женя щурился, рассматривая редкие силуэты в окнах их поезда.       С ним всё-таки очень повезло.       Навстречу, словно и не глядя перед собой, нёсся ребёнок в расстёгнутой куртке. Он заливисто смеялся, на ходу натягивая шапку на лоб — и едва не влетел в Женю, в последний момент прихватившего его за плечи.       — Осторожнее, — тот мягко придержал мальчишку, чуть не завалившегося на асфальт, и обернулся, глядя тому вслед. — Чуть не снёс. Там мама, наверное.       Всё произошло так быстро и естественно, будто отбиваться от летящих навстречу детей Жене и вправду приходилось каждый день. Сам он, кажется, влетевшего ребёнка даже не заметил.       Ну, он же детский врач? Это, наверное, логично, что обращаться с детьми он умеет.       — Рискованно, конечно, — Женя продолжил. — Главное, чтобы вдоль путей не бегал.       — Я бы сейчас тоже с радостью побегал, — Марк подал голос, оборачиваясь на теряющегося в толпе ребёнка. Кажется, у него в детстве была похожая куртка — и похожая привычка бегать везде, где можно разогнаться. — Как в детстве, чтобы просто орать и носиться из стороны в сторону.       — Понимаю, — тот быстро глянул в ответ. — А что мешает?       Марк пожал плечами.       — Да как-то не принято взрослым людям бегать без спортивной формы.       — Какая глупость, — Женя весело улыбнулся. — Я вот бегаю по утрам, когда просыпаю. Без спортивной формы. И ничего, привык.       — Это другое. Там повод есть, — Марк неуверенно отозвался. — А тут-то без повода.       На чужом лице, пока они молча продолжали шагать вперёд, что-то разительно менялось. Женя то сводил, то приподнимал брови, думая — и вдруг, не говоря ни слова, шумно вдохнул.       — Давайте поспорим? — он не стал дожидаться от Марка никакой реакции, сразу же договаривая: — Видите вагон, где женщина в красной шапке? Кто до него первый, тот выиграл.       Не сразу найдя, что ответить, Марк широко раскрыл глаза — но встретил с той стороны только прежнюю беспечную улыбку.       — А на что спорим? — он спросил, хмурясь — и в ту же секунду Женя хлопнул его по плечу, срываясь с места.       Он просто побежал вперёд, да на полной скорости — как бегают люди, что катастрофически опаздывают, чуть ли не размахивая руками от нетерпения.       Марк смотрел ему в спину с пару секунд, совершенно растерявшись.       Успел подумать о том, как глупо это выглядит со стороны — с этими длиннющими ногами, куполом-пуховиком, размашистым бегом, — и о том, что Женя, наверное, всё-таки не очень благонадёжный человек.       Успел подумать, что было бы, наверное, подло — взять и не побежать за ним.       И о том, что бежать, если честно, лень.       А потом вдохнул. И побежал следом, как-то разом плюя на всё, о чём подумал.       У Жени, побежавшего фальстартом, была фора — а у Марка, втопившего изо всех сил так, как в последний раз, были годы горных лыж за спиной. И умение разгоняться на чистой механике, толкаясь от земли, широкими шагами сокращая расстояние.       В ушах зашумел то ли ветер, то ли собственный пульс, он прищурился, выжимая все скорости — полы расстёгнутой куртки распахнуло, мимо пронеслось чьё-то сконфуженное лицо и облако чужого табачного дыма, а ноги, отвыкшие от нагрузок, забились мгновенно —       но ещё пара секунд, и он обогнул Женю, хлопая его по плечу в ответ прямо так, на ходу, словно передавая эстафетную палочку — и побежал вперёд, замедляясь.       Силы покинули так же быстро, как появились, и едва красная шапка женщины стала чуть ближе, чем на огромном расстоянии, он перешёл на шаг, восстанавливая дыхание.       В боку закололо, проводница другого вагона смотрела на него с подозрительным прищуром — и сзади, без предупреждения и лирики, в него кто-то врезался.       Женя схватил его за плечи, тут же пролетая мимо, и сдавленно засмеялся.       Марк, у которого сердце и так колотилось как бешеное, засмеялся в ответ — поняв, что пролетел с пару вагонов, даже не сообразив.       Ему было откровенно не по себе смотреть по сторонам, чтобы не сталкиваться с немыми вопросами в лицах случайных свидетелей — поэтому он смотрел только себе в ноги, глубоко вдыхая и выдыхая, и только на Женю. Покрасневшего и до сих пор не переставшего смеяться.       — Зачем… — Марк начал, сорвавшись на полуслове — он задыхался сам по себе, задыхался от накатывающего смеха, и ещё — от этой странной дрожи, до сих пор сидящей внутри.       — Знаете, как я боялся, что вы за мной не побежите? — Женя выдал на последнем вдохе, не переставая смеяться. — Спасибо. Не подвели.       — Под… — чувствуя, как тот же глупый, нелепый смех лезет сквозь слова, Марк запнулся. — Поддержал.       Тот разулыбался, устало глядя по сторонам, и всё переступал с места на место, успокаиваясь.       — А я прямо… — он тоже говорил с трудом, — Прямо бежал и думал, оборачиваться или нет. Был готов… идти обратно в одиночестве.       С тем, как выравнивалось дыхание, выравнивались и мысли. И всё это показалось таким странным и глупым, что недовольной, хмурой проводнице захотелось с повинной посмотреть в глаза.       — И зачем мы... бежали? — Марк проговорил, не сразу поднимая глаза. Всё-таки стараясь не смотреть никуда, кроме сырого асфальта и чужого, уже знакомого лица. — Даже не поспорили.       Если бы с Женей они были друзьями, он сказал бы прямо — назвал бы того дураком, придурком, ещё кем-то, кто бегает по перрону, снося встречных. Ни на что даже не поспорив.       С Женей он всё ещё был вежливым. И до сих пор не мог перестать обращаться на «вы», хотя они наверняка были ровесниками.       — Если чего-то хочется, нужно делать, — тот невозмутимо пожал плечами, разворачиваясь к их вагону. — Иначе зачем это всё?       — Я не скажу, что прямо… хотел, — Марк признался, шагая следом — и всё-таки виновато покосился на недовольную проводницу из соседнего вагона. Она на него не смотрела.       — Зато вы уже выглядите веселее, чем до этого, — Женя легко улыбнулся. — Вот и результат.       Да, и вправду. И хотя всё вокруг по-прежнему казалось совершенно бессмысленным, а бег этот — абсолютно бестолковым, Марк почему-то улыбался в ответ.       Ему об этом кто-то говорил — что от физических нагрузок вырабатываются то ли эндорфины, то ли дофамины. То ли какие-то другие -ины, от которых он неконтролируемо улыбался.       И ему, наверное, никто не поверит, если он расскажет, как бегал с незнакомым попутчиком по платформе на станции Свирь. Он бы и сам не поверил, если бы не чувствовал, как вспотела спина под курткой. И если бы Женя, идущий рядом, ещё не посмеивался.       Вместе с холодом, нашедшим после бега, пришла ещё одна мысль — о том, что даже после этого Женя не перестал казаться хорошим. Наверное, он оказался ещё лучше, чем думалось раньше. Не просто хорошим, а хорошим со странностями.       А на странности Марк западал всегда.       — А какой вы врач, кстати? — Марк запоздало спросил. — Дайте угадаю, психолог?       — Это тоже входит в мои профессиональные обязанности, — тот в ответ уже не смотрел. — Все мы немножко психологи.       — А глобально? — он попытался уточнить.       — Глобально? — тот расстегнул куртку, бросая на Марка весёлый взгляд. — А о глобальном лучше не думать, когда ты сам — только немножко.       — Не понял, что вы имеете в виду, но сделаю вид, что понял, — Марк бегло огляделся вокруг — к поезду стягивались последние гуляющие. — В трудовой у вас тоже написано «немножко»?       — Если бы в трудовой была графа с оплатой труда, то да, написали бы, — тот усмехнулся, отвернувшись к поезду — и снова дёрнулся, когда что-то под ним гулко хлопнуло. — Незаметно стоянка пролетела, да?       Марк кивнул, по привычке подав ему руку у лестницы, но тот поднялся сам. Пришлось нелепо делать вид, что на самом деле он хотел почесать бок, а перед этим вытянул руку просто так. И смотреть по сторонам, чтобы не было так неловко смотреть на чужую спину.       В вагон они заходили в странном молчании. Едва вернувшись в купе, пока Женя отошёл помыть руки, Марк внимательно смотрел на циферблат на телефоне, торопливо высчитывая часы.       То ли время пошло слишком быстро, то ли он сам перестал его ощущать.       Время показалось таким неважным, когда от Марка, запертого в этом поезде, идущем по графику, хоть что-то перестало зависеть.       Время показалось таким неважным, когда Женя вернулся в купе — и с порога ему улыбнулся.       Так, будто Марку, как настоящему хорошему человеку, можно так улыбаться.