двадцать три пятьдесят девять

      Лапша, с горем пополам намотанная на вилку, плюхнулась в бульон.       Женя, с интересом глядящий из-под опущенных бровей, тихо засмеялся.       Чужая реакция заняла пустое место в голове. Если бы он не засмеялся, Марк бы продолжал думать о том, как запах этой ядерно-красной приправы напоминает о первом в жизни гастрите. О том самом периоде на третьем курсе университета, когда сил хватало только на то, чтобы залить кипяток из чайника в пластиковый судок.       Он даже не чувствовал вкус. Что-то вроде вынужденной меры, когда голод, редко дающий о себе знать, становился нестерпимым, а обед, ужин или другой приём пищи, проходящий вне времени и графика, превращался в ритуал заземления.       Не помогало. Но он перестал думать, заметив, что падение лапши, с трудом собранной в комок, Женю рассмешило.       — Что? — решив защититься нападением, Марк демонстративно выставил вперёд пластиковую вилку. — А как ещё этим есть?       — Очень смешное лицо просто было, — тот невозмутимо пожал плечами. — Сосредоточенное.       Не сказать, что обед был… вкусным. Ну, в глубине души, неся в купе залитую кипятком порцию, Марк надеялся, что сработает эта магия еды в дороге, когда всё, что потенциально может перевариться, начинает казаться вершиной кулинарных изысков.       Не сработало. Но впереди ещё двадцать часов в дороге, лапша эта, пусть и не очень вкусная, досталась бесплатно, и Женя по-прежнему поглядывал на него, словно проверяя, не зря ли отдал свою вторую порцию.       — Очень сосредоточенное, — Женя вдруг продолжил. — Даже сейчас.       Марк слабо улыбнулся, по привычке опуская глаза в стол.       Из стороны в сторону медленно, едва ощутимо покачивало. Он не смотрел на время с того момента, когда закончилась та долгая стоянка, и понятия не имел, который сейчас час.       То, что время в принципе не имело значения, пока он куда-то ехал, оказалось приятной неожиданностью. Марк не знал, когда в последний раз мог позволить себе не проверять часы, сверяясь с самостоятельно выдуманным графиком. Графиком, по которому он постоянно куда-то опаздывал, даже если планов не было и в помине.       — А вы любите командировки? — он спросил так резко, что удивился сам — и с вилки снова свалилась накрученная лапша. — Ну, нравится в них ездить?       Женя, видимо, тоже не ожидал вопроса, и ненадолго подвис с вилкой во рту.       — Не знаю, — он начал, дожевав. — Всегда по-разному. Иногда тяжело даётся дорога, тяжело работается. Иногда проще. Что-то вроде смены обстановки.       — А сейчас как?       — Начало хорошее, — Женя легко улыбнулся. — А дальше не знаю. Ещё не доехал.       Марк понятливо кивнул.       — Хотя первые разы, признаюсь, было очень страшно ехать в роли приглашённого специалиста. В каждой отдельной клинике есть своя специфика коллектива, — он продолжил, не отвлекаясь от еды. — Но теперь уже есть опыт. Контакт, скажем так, налажен.       — Тяжело работать врачом?       — Не пробовал работать кем-то другим. Не с чем сравнивать.       — Мне кажется, вы уходите от ответа.       — Ни в коем случае, — Женя шире улыбнулся. — Отвечаю так честно, как могу.       — Недоговаривать — это нечестно.       — Почему вы считаете, что я недоговариваю?       — Чувствую, — теперь уже Марк пожал плечами. — Говорите загадками. И ничего по сути.       — А что вы хотите услышать по сути? Вы вот, например, ушли от вопроса об интересе к жизни, — он внимательно посмотрел в ответ. — А я предлагал не говорить о работе. По-моему, так и должна строиться коммуникация. С границами.       От этого короткого, неожиданного укола — Марк был уверен, что перевёл тему с легкостью, и сам успел об этом забыть, — стало как-то не по себе. То ли от того, что сосед и вправду внимательно его слушал, то ли от того, как легко он остановил его... на границах.       — С границами, — он повторил, отводя глаза. — Наверное, да.       — Если вы хотите знать, мои границы не священны. И при желании я легко их подвину, — тот как-то многозначительно ухмыльнулся. — Но только при желании.       — Да мои как-то тоже, — Марк негромко отозвался. — Я вообще о границах не задумывался.       — Зря, — он покачал головой — но так расслабленно, словно весь этот разговор по-прежнему его веселил. — Хорошее дело.       — Часто в жизни помогают? — Марк продолжил наугад. — Границы.       — Конечно. От некоторых людей нужны даже не границы, а целые Китайские стены, — Женя ответил с тем же весельем в голосе. — В работе, между прочим, тоже нужны границы. Такие, чтобы можно было забыть о том, кем ты работаешь, когда у тебя выходной.       — У вас, вижу, получается.       — А у меня даже не выходной, — тот прищурился. — Один маленький пациент мне однажды сказал, что я не похож на врача. Вот до сих пор думаю, как к этому относиться.       Он улыбнулся, едва заметно приоткрывая губы и дуя на горячую лапшу.       — Как к комплименту, наверное, — Марк пожал плечами. — Дети же обычно не любят врачей.       — Не скажите. Большинство детей, с которыми я работаю, к врачам относятся очень хорошо, — Женя покачал головой. — Потому-то я и озадачился.       — Я бы тоже не подумал, что вы врач. Кем-нибудь другим бы вас назвал, — он отвел глаза к окну, едва заметив на себе внимательный взгляд. — Танцором, например. Или актёром.       — Ничего себе, — тот улыбнулся шире. — Такого мне ещё не говорили. А вы тогда…       Он почесал подбородок свободной от вилки рукой, и почему-то нахмурился так, будто решал задачу на логику. Марк, не выдержав этой напряжённой паузы, занятой чужими раздумьями, тихо усмехнулся.       — Я ни на кого не похож, да?       — Я выбираю между художником и бездельником. Не поду…       — Бездельником? — Марк перебил его, возмущённо выпрямляясь. — То есть, я вас…       — Подождите, говорю вам! — Женя строго перебил его в ответ. — Не говорю же я, что вы какой-то плохой. Это есть такой тип людей… Ну, знаете, они всегда чем-то заняты, у них всегда есть хороший доход, но они никогда не могут объяснить, чем они занимаются.       — Ну конечно, — он сердито опустил взгляд в лапшу. — Это мошенники.       — Да нет же. Я таким людям всегда очень завидую. Занимаются чем-то творческим, ни в чём себе не отказывают. Где-то… крутятся.       Договорив, он тут же поднял руки в примирительном жесте — и широко улыбнулся.       — Если я спрошу, чем вы занимаетесь, вы же не ответите? — Женя мягко договорил.       Вообще-то, Марк нигде не крутился. Ну, вернее, крутился, когда подворачивалась возможность заработать на стороне, и не отказывался от сомнительных проектов, в которые его вписывали задним числом. Но вообще-то он официально трудоустроен. Даже ходит в офис пять раз в неделю.       В офис, который ненавидит всей душой, правда, и в котором просиживает дни совершенно впустую. До сих пор не понимая, зачем. Каждый вечер, глядя в пустые стёкла в метро, задавая себе одни и те же вопросы без ответов.       Ему много раз предлагали разные версии — про корпоративный долг и высшую миссию, про карьерный рост и потяжелевшую банковскую карту. Кто-то даже говорил длинные, пафосные слова вроде «самореализации», а кто-то рассказывал, как открываются какие-то двери. Кажется, это было на том же тренинге, куда он забрёл от отчаяния.       Это ничего не объяснило. И ни одну из тех дверей он до сих пор не нашёл.       Но то ли от скуки, то ли от простого желания развить разговор, Жене захотелось подыграть.       — Не отвечу, — Марк наигранно улыбнулся. — Вы всё правильно поняли.       — Ну вот. Что и требовалось доказать, — тот довольно кивнул, и тут же смешливо сощурился: — Противозаконным ничем не занимаетесь?       Он успел только подумать, что это не очень хорошая идея, но всё равно ответил сразу же:       — Бывает иногда. Но это такое, знаете. Не во всех странах противозаконно.       И пожал плечами, надеясь, что иронию в голосе будет слышно.       Женя, слушающий его внимательнее лечащего врача, вдруг посерьёзнел.       — Лёгкие наркотики?       — Господи прости, нет, — задавив неуместный смешок, Марк потёр ладонью щёку. — Вы такого обо мне мнения? Бездельник и наркоман?       — Вы сами наталкиваете на такие мысли, — тот бессовестно улыбнулся, ненадолго отвлекаясь от лапши, заглядывая в глаза — и невозмутимо продолжил вылавливать из бульона остатки.       Нет, он так бессовестно улыбнулся, что пару секунд Марк не имел ни малейшего понятия, как собирать буквы в слова. Наверное, эти пару секунд, пытаясь видеть в чужой реакции простую вежливость, он мог издавать только звуки.       — Буду знать, какое мнение у людей обо мне складывается, — но всё-таки собрался, вздыхая и снова подхватывая на вилку лапшу. — Вы, между прочим, тоже странный. Бегаете по платформе без причин. Еду раздаёте.       — Еду я раздаю только нуждающимся, — тот тихо уточнил.       — Спасибо. Бездельник, наркоман и нуждающийся.       — И просто хороший человек, — Женя хрипло засмеялся, снова поднимая глаза — и не переставал насмешливо щуриться.       В чужом взгляде виделось столько задора, словно весь этот разговор и вправду доставлял ему удовольствие — и совсем не шёл так тяжело, как в первые часы. Словно Марк, изо всех сил старающийся не перегнуть и не прервать беседу, и вправду был хорошим собеседником.       Может, даже был хорошим человеком.       — Вы же не обижаетесь? — тот вдруг уточнил. — Я же шучу.       — Про хорошего человека? — Марк улыбнулся в ответ. — Что вы, не обижаюсь. Просто делаю выводы.       — И всё-таки. Почему вы поехали в одиночку?       Женя начал раньше, чем Марк успел опустить улыбку — и она сползла с лица вместе с тем, как он договаривал.       Это, наверное, хороший вопрос. И себе его задавать ни разу не приходилось.       — Поехал спонтанно, — он пожал плечами. — Не думаю, что кто-то смог бы так же сорваться.       Полуправда. Наверное, Артур бы сорвался с ним, бросив всё и всех, если бы Марк попросил чуть усерднее. Не один раз он составлял компанию в любой авантюре, на которую в здравом уме не подпишется никто, кроме лучшего друга.       Да, Артур бы согласился. Только его об этом никто не просил.       — Одним днём? — Женя уточнил, и, увидев кивок, продолжил: — И почему же вы так спонтанно решили? Правда, из-за видео в интернете?       Марк криво улыбнулся.       Где-то между строк он не уточнил, что листал рилсы пьяным, борясь с невыносимым желанием одним днём уволиться, исчезнуть со всех учёток и разорвать все последние связи. Просто сбежать в заповедные леса, куда-нибудь, где точно не найдут, не дотянутся и не спросят. И тогда ему попалось это видео с сиянием. Даже несколько раз подряд.       А к тому моменту, когда он вбивал в поиск маршрут и кое-как оплачивал билеты, вариант с тем, чтобы никогда не вернуться домой, до сих пор казался рабочим.       Наверное, дело было не только в видео.       — Типа того, — он постарался как можно бодрее кивнуть. — Подумал, что это будет хорошей идеей. Ну, развлечься. Развеяться.       — Устаете? — тот склонил голову.       — Бывает, — Марк пожал плечами. — А вы нет?       — Стараюсь учиться отдыхать, — Женя улыбнулся, осторожно отодвигая судок с лапшой. — Иногда даже получается.       — Хорошо. Тогда можете вы, как врач, — напрягшись от собственной самоуверенности — он и не понял, в какой момент она появилась, — Марк продолжил: — Рассказать, как правильно нужно отдыхать?       — Нет, — Женя смешливо улыбнулся.       И больше ничего не сказал.       Растерявшись, Марк глупо смотрел в ответ. Успокаивала только чужая улыбка, так никуда и не девшаяся — и то, что Женя, выдержав долгую, молчаливую паузу, сдался первым, и тихо засмеялся.       Конечно. Он просто по-доброму издевался.       — Это я только хвастаюсь. Не мне давать советы про отдых, — отсмеявшись, он как-то легко пожал плечами, не сводя с Марка весёлого взгляда. — Знаете, я вам тут любую чушь могу рассказывать. Не надо мне верить на слово.       — Значит, вы всё-таки говорите неправду?       — Недоговариваю.       — Почему? — теперь уже Марк вопросительно склонил голову, и, подумав, всё-таки упёрся локтями в стол, подаваясь вперёд. — Или тут границы?       — А то знаете, что с любопытными Варварами делают? — Женя повторил за ним, укладывая локти на стол. — А если по-настоящему, то что мне вам рассказывать? Ну, пожалуюсь я, что устаю. А кто не устаёт? Только впустую буду воздух сотрясать.       — Я читал, что выговариваться полезно.       — Безусловно. Но я предпочитаю выбирать для этого людей, выразивших активное согласие. А вы просто попались под руку. Зачем вас нагружать?       — Вы бы меня не нагрузили, — Марк пробормотал, отворачиваясь к окну. Только краем глаза, стараясь не пропускать перемены в его мимике, он продолжал следить за чужой улыбкой. — Ну, не знаю, как выразить активное согласие. Я бы любому разговору был рад.       — Любому? — тот застучал кончиками пальцев по столу. — Даже о смысле жизни?       Марк поднял глаза. Улыбка стала спокойнее, не такой весёлой — но, к счастью, всё ещё была.       — А что там обсуждать?       Женя снова улыбнулся шире.       — Много что можно. Я, например, до сих пор не понял, что считаю смыслом жизни, — он шутливо изобразил задумчивую интонацию. — А вы поняли?       Он, конечно, казался хорошим человеком, но раз за разом выбирал самые неожиданные темы для разговора. Такие, от которых хотелось бы как-нибудь вежливо отмахнуться.       — Последнее время я об этом не думаю, чтобы не портить себе настроение, — Марк заставил себя улыбнуться в ответ. — Как-то давно пришёл к мысли, что смысл в том, чтобы быть счастливым. И, наверное, продолжаю так думать.       — Интересно, — тот подпёр щеку кулаком. — Но это смысл для вас, да? А в целом, для мира?       — Я не уверен, что для мира… — он начал, спотыкаясь на полуслове. — Не знаю. Я не думал об этом.       Женя кивнул.       — Понимаю. Я тоже стараюсь не забивать себе этим голову без повода, — словно передумав говорить, он резко отвёл взгляд к окну — но тут же вновь посмотрел на Марка. — Но иногда бывают поводы подумать. Был один случай, например. С одним маленьким пациентом. Одиннадцать или двенадцать лет, — он снова застучал кончиками пальцев по столу. — Он прямо на приёме решил мне рассказать, что понял, в чём смысл жизни.       Марк свёл брови.       — Он абсолютно уверенно сказал, что всё понял. Что смысл жизни в том, чтобы стать удобрением. Прямо так и сказал, — Женя поджал губы. — Чтобы потом благодаря нему выросли цветы. Для мамы.       В купе стало до неловкости тихо. Где-то на фоне продолжали отстукивать колёса поезда, издалека — чужие приглушённые голоса.       Неловко настолько, что в чужие голоса захотелось вслушаться. Они так и не закрыли окно.       — У детей совершенно другой взгляд, — Женя не сразу продолжил. — Кто-то говорит про Бога, кто-то про простые, понятные вещи. Чаще всего говорят о том, что объяснили родители. Но про удобрения тому мальчику родители точно не говорили, — он невесело улыбнулся. — Я это понял по маминому лицу.       Марк, слушающий чужой монолог молча, только сейчас подумал, что перед ним вряд ли сидел участковый педиатр.       И подумал, что эта тема, которую Женя завёл безусильно, встала поперёк горла тугим комом. Начала ворошить что-то, от чего всё сильнее тянуло под лопатками.       Это переставало быть простым неудобством.       — Мне вот раньше казалось, что смысл жизни — только повод для разговора, — Женя снова заговорил. — Живёшь и живёшь себе. Некогда думать о том, зачем. Проще объяснить короткими задачами.       — Практичный подход, — Марк тихо отозвался. — Но у вас и работа такая.       Женя медленно кивнул.       — Только нельзя копать глубже. Спрашивать себя о том, счастлив ли ты, — он продолжал смотреть в глаза. — Иногда придумать смысл недостаточно.       — Типа… — Марк нахмурился, формулируя. — Ты объяснил смысл глобально, но не объяснил самому себе?       — Вы любите говорить о глобальном, — тот ухмыльнулся. — Не мешает?       Марк открыл было рот — и, подумав, выдохнул.       Это давно не было секретом. То, что он тратил всю свою жизнь на то, чтобы думать. И никогда не делал.       — Мешает.       Женя сочувственно кивнул.       — Понимаю.       Стук колёс участился — и снова стих. За окнами — то ли очередная станция, то ли глухой посёлок.       В книге, которую Марк зачем-то брал с собой, закладка лежала на том же месте, что и полгода назад.       — Знаете, — Женя вдруг заговорил громче. — А вообще-то, я страшно устал. И всегда уставал. А ещё чаще садился и думал — а зачем мне это всё нужно?       Словно осекшись, он резко замолчал. Торопливо поправил ворот свитера и шире расставил ноги в проходе.       — Я боюсь, что вы неправильно меня поймёте, — он посерьёзнел. — Но это, знаете, бесконечный бег в колесе. Выкладываешься весь, до остатка. За что-то борешься, на что-то рассчитываешь. Ждёшь чью-то гистологию, как второго пришествия. А потом, — он снова пожал плечами. — Позднее обращение. Перебои в поставках. Агрессивная форма. Ещё что-нибудь, что от тебя не зависит. Но это и твоё поражение.       Голос стал грубее. Не так, как грубеют голоса в конфликтах.       Он сухой и разочарованный. Такой, какой бывает в оправдательной речи.       — Никогда не будешь доволен собой, — Женя продолжил. — Никогда не будешь считать, что делаешь достаточно. Особенно в тех случаях, когда, — он замялся, — Не всегда всё получается.       Марк следил за каждым его движением. Слушал каждое чужое слово — и думал, что понял, почему тот не сразу начал разговор о работе. Понял, почему тот говорил про активное согласие.       — Одно всегда успокаивало. Это далеко не всегда поражение. К счастью, это реже поражение, — Женя отвёл глаза к окну. — И я свою работу за это очень люблю. За победы.       Он слабо улыбнулся.       — Иногда этого бывает недостаточно, чтобы объяснить себе смысл. Но всегда хватает на то, чтобы возвращаться.       Женя выдохнул, замолкая. Ещё пару раз ударил по столу длинными пальцами, словно отбивая по клавишам. И снова улыбнулся.       — Хотя я постоянно думаю о том, пошёл ли правильной дорогой. До сих пор иногда ловлю себя на мысли, что мог быть где-нибудь в другом месте. Мог бы заниматься чем-то другим, — он задумчиво сложил руки. — Может, я был бы счастливее в чём-то другом.       — Никогда не поздно попробовать, — Марк неуверенно подал голос — и сразу же отвернулся, едва взгляды пересеклись.       Ему стало тяжелее смотреть в глаза.       — Я сделал свой выбор, — тот покачал головой. — И достаточно редко об этом жалею. А бросать всё, начинать с чистого листа? Вам не кажется, что это может не стоить того?       Марк подумал, что мог простоять перед стеллажами в продуктовом с полчаса, выбирая между двумя одинаковыми бутылками молока. Он не менял работу годами, хотя мог — но привык принимать то, что однажды уже выбрал.       Наверное, ему не было смысла говорить о серьёзных решениях.       — Кажется, — он согласно кивнул. — Я понимаю.       — Идти к чему-то годами, становиться специалистом, набивать шишки, — Женя задумчиво забормотал, — Нет, знаете, я ещё раз уточню. Я на своём месте, — он слабо хлопнул ладонью по столу, словно пытаясь убедить. — Но это не мешает думать о том, что всё могло быть иначе.       Они снова застряли в тишине. Он не знал, куда смотрел Женя — потому что не мог оторвать глаза от окон. Сконцентрировавшись только на том, как пролетали мимо опоры и провода, как сменяли друг друга одинаковые плеши полей, Марк впервые отчётливо поймал это ощущение. Он боялся поднимать глаза.       От одного прямого взгляда — того, какой Женя с него не спускал — что-то внутри неприятно натягивалось. Это было похоже на тревогу, липкую и неприятную, и похоже на страх, про который он успел забыть, перестав смотреть на часы.       Быть перед этим Женей таким — не имеющим слов, не имеющим мыслей, не имеющим даже смысла — теперь стало до боли стыдно.       Шатнулся пустой, остывший бульон.       — Мы с вами очень разные, — Марк выговорил, не найдя, чем ещё поддержать разговор. Ему было нечего ответить. — Даже неловко.       — Наверняка у нас найдётся много общего к Мурманску, — тот заговорил бодрее, заметно расслабляясь. — Вы не любите свою работу?       — Люблю. Иначе я бы этим не занимался, — Марк пожал плечами. — Но во всём, что я делаю, гораздо меньше этого самого… смысла.       — Не верю, — тот посмотрел в глаза — на доли секунд поймав взгляд. — Единственная работа, в которой нет смысла — профессиональное тунеядство.       — А вы называли меня бездельником, — Марк слабо улыбнулся. Он наконец-то отшутился — и петля тяжести, обернувшаяся под подбородком, быстро начала ослабляться.       — Но я же не знаю, кем вы работаете, — Женя снова застучал по столу. — И достаточно глупо шутил.       — Нет, не глупо, — устав от того, как тянуло под лопатками, Марк схватился за первую же возможность — и торопливо поднялся, забирая со стола пустые контейнеры с бульоном. — Это было смешно. Серьёзно.       Даже за то, каким казался голос — неискренним, жалостливо сглаживающим углы — стало только стыднее. За то, что он прямо сейчас уходил, стремясь смазать, смыть с себя всё, что разом расползлось под кожей, стало невыносимо стыдно.       — Нет. Не смешно, — тот перестал улыбаться, наблюдая за ним из-за стола. — Вы…       — Уберу грязное, — Марк вяло улыбнулся вместо него, отходя к двери. — Сейчас вернусь.       Женя прервался на полуслове — и молча проводил его взглядом.       Не споткнуться, делая эти несколько шагов по купе, оказалось ещё сложнее, чем смотреть в глаза. А собственное отражение в зеркале, висящем на двери, успело глянуть в ответ с презрительной жалостью.       Без слов, без мыслей, без смысла — и без смелости, чтобы смотреть в глаза дольше пары секунд. Без смелости, чтобы общаться с человеком, что даже так, за каких-то пару часов, разбудил всё, что когда-то приходилось себе вменять.       Заблудившийся между двух сосен. Нашедший проблемы под ногами, над головой, в воздухе, в своём же отражении.       Не смог даже выдержать разговор, в котором не было ничего особенного. Ничего, что должно было вызывать это давящее под самым подбородком. Мысли о том, как сдавило бы под подбородком.       В коридоре — не по-дневному пусто. За окнами — полуденно-высветленные поля, которые Марк не разглядывал. Они всё равно не менялись, как бы он ни старался заметить детали.       Вокруг ничего не менялось. Всё оставалось статичным. Словно весь этот поезд — даже не поезд, а только одно, отдельно взятое купе — окружали картонные стены. Словно их, выйдя и ударив кулаком в разрисованные серостью поля, можно было прорвать.       Только за ними, если верить ощущениям — такое же звонкое ничего. Отсутствие текстур, никаких полигонов. Может, даже свободное падение — как когда выходишь за пределы карты. Перевёрнутый горизонт.       Он снова подумал о том, что хотел бы. По-прежнему хотел выпасть за текстуры.       Но вместо этого задержался в холодном тамбуре, упираясь ладонями в ледяную стойку. Твёрдую и устойчивую, обжигающую ладони. На неё, ненадолго расслабляя закаменевшую спину, нужно было опереться.       Дешёвым табаком здесь пахло ещё сильнее, сильнее пахло рельсами и мазутом. Грохотали одни и те же удары колёс, один и тот же вой и скрежет металла. В соседнем купе, где-то через несколько перегородок, слышались радостные детские визги.       А сбоку, там, где гремел проход между вагонами, ещё блестело солнце. Но, кажется, дело понемногу шло к закату. Шло к вечеру. Вечера он всегда любил больше, чем утро. Вечера он не любил только за то, что часто думал.       В зеркало, висящее перед лицом, он старался не смотреть. То ли от запаха, то ли этого стука, грохочущего здесь ещё сильнее, начинало подташнивать. Сколько часов прошло в пути?       Он, наверное, вспомнил, почему уехал. И вспомнил, почему тогда, вбивая номер карты в поля оплаты, мечтал оказаться хоть где-то, где не будет думать о себе.       Колёса продолжали стучать. Продолжало покачивать.       Интересно, сколько осталось ехать?       И почему сейчас, с этим блестящим полуденным солнцем, сдавило в груди вот так — как раньше сдавливало к ночи?       Почему сдавило так, как сдавливало дома?