двадцать три пятьдесят девять

      Колёса снова застучали громче. Мелькнул тусклый отсвет — а Женя улыбнулся шире именно в эту секунду, когда его было видно чуть-чуть лучше.       Он потирал глаза, уставший и встрёпанный, и даже не пытался держать спину. Не похожий на себя же, что был утром — но от него по-прежнему не хотелось отводить взгляд.       Не такой уж и неприметный — потому что неприметные себя так не ведут.       — Почему ты так смотришь? — не выдержав, Марк выговорил, пристально следя за чужими руками. — Будто смеешься надо мной.       Он приложил все силы, чтобы интонация получилась шутливой, и Женя, успевший округлить глаза, не подумал, что Марка и вправду волнует, как тот на него смотрит.       Его волновало.       Каждый раз, когда тот ухмылялся, глядя прямо в глаза — наверняка по-доброму, но всё же, — это скорее отдавало новым витком тревоги, чем радовало.       Марк по-прежнему подозревал, что всё, о чём он думал, писалось на лице, а Женя, сообразительный и внимательный, прекрасно понимал, какое произвёл впечатление.       Это бы многое объяснило.       Он только-только стянул с плеч одеяло, будто в нём, тонком и почти бумажном, могло стать жарко. Теперь держал его в руках комом, то разминая, то по новой пытаясь аккуратно сложить. Сжимал, снова разжимал.       — Я?! — Женя наигранно поднял голос — и тут же перешёл на шёпот, вспомнив про время. — С чего бы я над тобой смеялся? Когда я смеюсь над людьми, я делаю так, чтобы они этого не заметили.       Казалось, что к ночи в уставшем и расслабившемся Жене прорезалась какая-то дьявольщина. То ли хотелось додумывать, то ли в нём и вправду стало больше этой язвительности и напористости — которые, конечно, очень нравились, но всё-таки немного пугали.       — Может, со мной настолько безнадёжный случай, что можно не скрываться? — Марк с трудом парировал, неохотно поднял глаза — и снова натолкнулся на эту довольную ухмылку.       Он сам до конца не понимал, что говорил. Дело неумолимо шло к полуночи, ему по-прежнему не хотелось спать, но соображать от усталости стало гораздо, гораздо сложнее. Наверное, спросонья — он просто переставал осознавать, что происходит вокруг.       Эта густая темнота ночи за стёклами, пляшущие отражения. Редкие отблески фонарей. Пустой телефон без новых сообщений и книга, к которой он не притронулся.       Холод в купе, осевший в коленях. Закрытая дверь, чужой светильник и мятое одеяло. Запах постельного белья и застарелых полок. Запах пыли.       А Женя, вместо того, чтобы ответить, только шире заулыбался. Ну точно.       — Спать не хочешь? — он вдруг спросил, резко переводя тему.       Марк подумал, что тот всё-таки издевался, но решил не говорить об этом вслух.       — Нет, — он резче нужного покачал опущенной головой, пряча короткую ухмылку. Мысль о том, что Женя всё-таки издевался, почему-то смешила. — Терплю.       — А вот, — тот сощурился, вытягивая ноги в проход — и случайно задел тапком чужую щиколотку. — Допустим, что мы сейчас выйдем. В полночь. А там, — он театрально поднял руки — и почему-то не убрал ногу: — Бац! И сияние. Как в кино.              Марк слушал его молча. И старался не шевелиться, чтобы тот, так и упирающийся ногой в его ногу, её не убрал. Это так глупо, что от короткого, невразумительного физического контакта, стало немного теплее.       — Что будешь делать? — Женя опустил руки, лениво складывая их на животе. — Получается, уже и в Мурманск ехать не надо.       Смешной, растёкшийся по полке. Ничуть не кажущийся серьёзным. Таким он нравился даже больше.       — Попрошу машиниста дать задний ход, — Марк пожал плечами. — Ну, или пешком обратно пойду. Может, по дороге поймаю обратный поезд. Запрыгну на ходу.       — Короче, поедешь обратно? — тот не унимался. — Всё-таки сдашь билет?       Почему-то страшно захотелось закатить глаза. Не от недовольства, а по-доброму, как сам Женя — чтобы показать, что думать к полуночи стало очень сложно, а ещё сложнее думать вот так, чувствуя на себе чужой взгляд. Пытливый — и почему-то участливый.       — Не знаю. Давай сначала выйдем, а там понятно будет, — отговорившись, Марк прикрыл глаза, но под веками вспышками были видны эти редкие фонари станций, переездов, деревень. Ещё каких-то очагов цивилизации, пролетающих мимо. — Я не планирую наперёд.       — А зря. Планировать это хорошо, — Женя затянул, задирая голову, и не сразу продолжил: — Я вот, например, всё планирую. Стараюсь ко всему относиться с... Так сказать, умеренной серьёзностью.       — По тебе видно, — Марк ухмыльнулся. — Блин, у тебя даже полотенце с собой.       — И что? — Женя резко приподнялся, удивлённо глядя в ответ. — Что такого в полотенце?       — Ничего такого, — он пожал плечами. — Просто ты прямо подготовленный. Всё просчитано. А я носки вторые с собой не взял.       Женя удивлённо посмотрел на него — и с каждой секундой, пока брови медленно сдвигались, становился всё серьёзнее на вид. Так, будто речь шла не о носках, а о чём-то действительно важном.       — Ничего не взял, — смутившись, он зачем-то уточнил. — Мягко говоря, не подготовился.       — А я, кажется, тоже забыл, — Женя вдруг проговорил, поджимая губы. — Надо будет купить.       — Да ну, — Марк завалился так же, как он, ударяясь головой о глухую стенку. — Не верю.       — Серьёзно, не помню. Вроде забыл, — тот невозмутимо отозвался. — Да вечно что-то забываю, когда собираюсь. Такое, знаешь. По мелочи. А потом бегаю в первый день.       — Я тебе не верю, — Марк не сдался. — Ты выглядишь как человек, у которого всё идеально. По всем спискам и по всем критериям.       — А ты выглядишь как человек, который любит себя ругать, — Женя улыбнулся, легонько толкаясь ногой об ногу. Марк только сейчас понял, что он до сих пор её не убрал. — Я угадал?       — Бывает, — он пожал плечами. — Иногда.       — Угадал. А ты не угадал, — словно взбодрившись, тот поднялся, садясь на полке ровно, и пошарил по простыне. — Ничего у меня не идеально.       Ноге, к которой больше не прижималась чужая, стало холодно. В полутьме купе, с опущенными голосами и непроглядной теменью за окнами — всё, что их окружало, начало казаться выдуманным.       Этот невразумительный разговор уже никогда не повторится — в поезде на непопулярном маршруте, в холоде декабря, с полярно разными планами и полупустым рюкзаком.       Сколько звёзд на небе должно было сойтись в одной точке, чтобы дорога прошла вот так? Чтобы Женя, по-настоящему хороший человек, говорил с ним так?       — Я же шучу, — смутившись того, как Женя отвернулся, он виновато покачал головой. — Я понимаю, что ты живой человек и всё такое. Но...       — Марк, — тот перебил, и поднял на него серьёзный, знакомо-строгий взгляд. — Не давай мне поводов признаваться в том, в чём я не хотел бы признаваться.       Он помолчал, быстро пожал плечами — и, будто отвлёкшись, снова улыбнулся.       — Я люблю философские разговоры, но только не о себе, — Женя усмехнулся. — Когда там стоянка? Ты знаешь, который час?       — Мы правда пойдём на улицу? — почувствовав, как тот переключился, Марк послушно забыл про все вопросы, что едва успели накопиться. Вздохнув, устало стёк по стене — ровно противоположно тому, как всё заметнее разгонялся взбодрившийся Женя. — Ты уверен, что хочешь?       — А вдруг правда увидим? — тот отозвался, не поднимая глаза. — Мне же тоже интересно.       — Ты же едешь работать, — Марк продолжил тише. — Выспаться, наверное, надо.       Услышав, Женя смерил его внимательным взглядом — и беспечно махнул рукой.       — Переживу как-нибудь, — он снова опустил взгляд в телефон. — Я не так часто езжу в поезде с людьми, которые придумывают… как ты сказал?       Женя быстро глянул на Марка, ожидая продолжения — а Марк, у которого кровь отлила от головы, растерянно поджал губы.       — Ачивки. Во, — он закончил сам, довольно кивая головой.       — Я ничего не придумывал, — решив, что к ночи и вправду стало легко говорить честно, Марк тяжело вздохнул. — Типа, я убедил себя, что еду что-то ловить, но это был просто предлог, чтобы бросить всё и уехать куда-нибудь подальше.       — Но ты же всё равно будешь его ловить, — Женя вопросительно склонил голову. — Или нет?       Марк думал примерно две секунды, не сводя с него взгляда — и наверняка все эти две секунды никак не менялся в лице. А потом — засмеялся.       Тихо и невесело. Вернее, весело — но только потому, что даже не смог выдумать ответ.       — Я правда не знаю, — он ответил сквозь смешок. — Серьёзно, я без понятия, что буду в Мурманске делать. Не знаю, там, кажется, туры продают. С охотой на сияние. Попробую купить, наверное.       — То есть ты вообще не собирался? — тот округлил глаза.       — Теперь собираюсь, — Марк кивнул на дверь. — По крайней мере, по дороге.       Женя по-прежнему смотрел на него с лёгким удивлением. То опускал глаза на телефон, то снова поднимал на Марка — и как-то протяжно, разочарованно вздохнул.       Надо же. Даже забытые носки не произвели такого эффекта.       — Тебя это так расстроило? — Марк осторожно спросил. — Ну, то, что я не искатель приключений?       — Да нет. Я имею представление о том, как выглядят искатели приключений. Ты на них не похож, — Женя улыбнулся. — Но ты очень правдоподобно отыгрывал.       — Было бы странно прямо сказать, что я просто убиваю время, — он пожал плечами. — Просто давно никуда не ездил. Искал повод.       Полуправда. Но он всё равно не стал бы говорить всё так, как оно есть. Не хотел проговаривать даже для себя, даже не уме — чтобы лишний раз не задумываться.       — Теперь-то я понял, — тот его перебил. — Нет, я понимаю. Хорошо тебя понимаю.       Женя ещё какое-то время смотрел в телефон — и заблокировал экран. Теперь начало казаться, что он и вправду его понимал.       — И что, на стоянку выходить не будем? — он вдруг уточнил.       — Будем, — Марк, сдерживая кряхтение, оторвался от стены. — Нет, будем. Говорю же, буду ловить теперь. Уже настроился.       — Там, кажется, ясно, — Женя кивнул на окно. — Кто знает, вдруг повезёт.       Бросив только короткий, равнодушный взгляд к стёклам, Марк подумал, что повезёт ему вряд ли. Молния не бьёт в одно место дважды, а из сотен других пассажиров ему в купе уже попался Женя.       Ещё и только Женя, с которым они могли говорить обо всём, кроме смыслов. От разговоров о смыслах Марк был готов отбиваться — слишком быстро начинала болеть голова.       А снаружи снова замелькали фонари, ограждения и столбы. Они подъезжали куда-то, куда Марк не знал, и в какой-то десятый — или двадцатый — раз сбрасывали скорость.       К тому, как качало, и к тому, как стучали колёса, он окончательно привык. Привык к запаху металла и сажи, что появился внутри даже так, с закрытым окном. Привык к тому, что в купе, ставшем теплее, по-прежнему мёрзли колени.       Но это всё — сущая ерунда. Хуже всего то, что он привык к Жене. К его резиновым тапкам, бестолковым разговорам и тому, как легко ему давались любые предложения. Привык к тому, как легко не думать, просто глядя перед собой. На чужую полку.       Если бы Женя предложил ему что-нибудь безумное, он бы, наверное, тоже не смог отказаться. Наверное, он очень хотел, чтобы Женя предложил ему что-то безумное.       Настолько, что начал думать — может, предложить что-то безумное самому?       — В этот раз я тоже не буду бегать по платформе, — тот проговорил, вытягивая куртку с верхней полки — и кивнул на выход. — Пойдём.       — Давай поспорим, — Марк, поднимаясь и следом хватая куртку, заговорил как можно быстрее — чтобы не успеть передумать. — На сияние. Будет или не будет.       — И что? — Женя обернулся на него, улыбаясь. — Я, как оптимист, должен брать самый проигрышный вариант?       — Я могу сказать, что будет, — он пожал плечами. — Есть варианты, на что поспорить?       Женя остановился в проходе, оценивающе глядя в ответ. С явным, неприкрытым сомнением в глазах.       — А на что ты последний раз спорил? — он вдруг спросил, упираясь плечом в свою верхнюю полку. — Ну, до поезда?       Марк нахмурился, шаря по куртке в поисках рукавов. Последний спор был на работе, на очень пьяном и очень стрёмном корпоративе, и кончился интрижкой с одним коллегой, от которой он до сих пор не отошёл.       — Я не уверен, что мы будем на это спорить, — он пожал плечами.       — Голым где-то бегать? — тот выгнул бровь.       — Не. На запирание в тесном пространстве вдвоём, — он поморщился, вспоминая. А тогда это казалось невероятно романтичным. — Мы и так заперты в тесном пространстве. Особо ничего не изменится.       Женя продолжал хмуриться, и вдруг махнул рукой, зазывая за собой:       — Пошли. Потом придумаем, — он остановился в проходе, выпуская Марка вперёд, и пошёл следом, говоря со спины: — На что ставишь?       — Что будет, — Марк обернулся, ловя на себе его взгляд — и улыбнулся тому, как много азарта в нём было для полуночи. Улыбнулся какой-то глупой мысли, что Женя и вправду пошёл на улицу вместе с ним. За такой глупой идеей. — А ты за то, что не будет?       Женя деловито кивнул.       Всё ещё хотелось думать, что он лёг бы спать — если бы не эта глупая идея.       Такой давки в тамбуре, как на дневных стоянках, уже не было. С ними выходило от силы пару человек, что рассредоточились по платформе. Кто-то закуривал — Марк зачем-то пытался разобрать в холоде запах табака, — а кто-то бестолково бродил вдоль перекрытых их поездом путей.       Он задрал голову ещё на ступенях, практически выпадая из вагона, и снова поймал за предплечье Женю, что тоже не смотрел под ноги. Поймал прямо так, на ходу, грубовато — лишь бы удержать.       Или всё-таки вцепился в него, пользуясь случаем. Пользуясь тем, что были поводы.       Пользуясь тем, что они оба, отошедшие на пару шагов вперёд, смотрели на пустое небо. А Марк, протянув ещё одну, две, три секунды, неохотно отпустил его руку. Ему показалось, что и сам Женя, которого уже перестали держать, не сразу сделал вынужденный шаг в сторону.       — Это облако? — Женя спросил, кивая на едва различимое серое пятно. Видимо, он даже не обратил внимание на то, как крепко только что сжимали предплечье. Или сделал вид, что не обратил.       — Облако, — Марк кивнул, прищуриваясь, разглядывая очертания этих бледных разводов — и просто развёл руками. — Самый быстрый проигрыш в моей жизни.       Он знал, что ничего не увидит. Ждал, что ничего не увидит. Ему было так всё равно на то, что будет на небе — зато так не всё равно на то, что происходило на платформе. В вагонных коридорах, на крутых ступенях. В полутьме купе.       В купе уже хотелось вернуться.       — Звучит так, будто ты рад проиграть, — как ни в чём ни бывало, Женя положил руку на его поясницу, отводя дальше от вагона. — А это точно не сияние? Я знаю, что оно в жизни не…       — Не, типа, — Марк перебил его, снова — до конца не понимая, зачем — протягиваясь и задевая рукав чужой куртки. — Мы теперь квиты. Победа за мной, победа за тобой. Всё поровну.       — В этом был смысл? — Женя приподнял брови — и сам улыбнулся тому, как прозвучало последнее слово. Даже не убрал руку, за которую Марк зачем-то продолжал держаться. — Я понял. Любишь справедливость?       Марк, смутившись, сразу отпустил.       — Нет, — он мотнул головой, оглядывая полупустую платформу. — Не верю в справедливость. Но хотел, чтобы ты выиграл.       Здесь, несмотря на тех немногих людей вокруг, всё так же ощущалось запустение. Не безнадёжное и не болезненное — оно только давало это обманчивое ощущение одиночества. Одиночества, в котором они почему-то оказались вместе.       Слепяще-яркие фонари, висящие по периметру, крошечное здание станции — и темнота вокруг, на фоне которой пар от дыхания, выбивающийся с каждым вдохом, становился ещё заметнее.       — Какой ты ужасный пессимист, — Женя шире улыбнулся. — Спасибо, наверное. Теперь надо решить, что мне положено за победу.       — Можем поделить счёт в ресторане на двоих, — окончательно осмелев, Марк вернулся к этой теме сам — и сразу же отвёл глаза. — Если ты не передумал, конечно.       Сердце под тонкой подкладкой пуховика вдруг отозвалось ударом волнения. Одним-единственным, но сильным — как судорога, приходящая с пробуждением. Оно так давно не давало о себе знать, что теперь показалось каким-то новым, незнакомым органом чувств.       Женя стянул под подбородок ворот, приподнял брови.       Марк посмотрел на него — и подумал, что и вправду всё ещё мог что-то чувствовать.       — С чего ты взял, что я передумал? — тот проговорил, не опуская брови. — Я подозревал, что тебя этот спор мало интересует.       Сильнее запахло чужим табаком, руки мёрзли на ветру до дрожи — и в купе вернуться хотелось бы по-настоящему, если бы Женя не вёл себя так, будто холодная, опустевшая к ночи платформа — самое подходящее место для разговора. Он и вправду был со странностями, а на них никогда не получалось не вестись.       — С чего это? — теперь уже Марк сделал полшага навстречу. В этом не было никакого смысла, они стояли рядом — но захотелось иметь возможность говорить вплотную, совсем не поднимая голос. — Ты сказал, что спорить было плохой идеей.       — А ты так не думал? — тот сощурился, обратно поднимая ворот — а Марк, даже не видя, почему-то знал, что он улыбнулся. Наконец-то снова улыбнулся по-прежнему.       И снова — в холоде мест, в которых он никогда не планировал побывать, в запахе металла и дыма, и в окружении темноты, прорвавшейся бы от одного удара. Теперь это казалось таким неважным — в сравнении с тем, как Женя вытягивал из головы все мысли одним взглядом.       — Ты готов разговаривать со мной ещё пару часов?       Женя спросил так легко, как обычно. С прежней же шутливой серьёзностью, к которой Марк успел привыкнуть, и которую вполне мог предсказывать.       — Ты спрашиваешь? — он отозвался, не задумавшись. — Мне всё равно нечего делать в Мурманске.       — Настолько?       — Нет, не настолько, — Марк начал, тут же сбившись — и едва не засмеялся. — Я имею в виду, что… Типа, даже если бы мне было, чем заняться, я бы всё равно не отказался. Почему ты вообще думал, что я хочу отказаться?       — А если бы я предложил без спора?       Едва расслышав, Марк завис, так и открыв рот перед какой-то неважной попыткой отшутиться. И только сейчас, замерев в темноте ночной станции, он почувствовал, как отпустило — то, что до последнего казалось рассуждением в порядке бреда.       — Ты бы предложил? — он переспросил, заставляя себя встретить ответный взгляд. Выдержать его, как бы ни хотелось отвести глаза.       — Может и предложил бы, — тот слабо улыбнулся. — Ты бы согласился?       — Даже не подумал бы, — Марк покачал головой. Не сказать, что ему хотелось — видеть чужую реакцию прямо так, напротив себя. — Ну, в плане, даже не стал бы задумываться. Сразу бы согласился, — он всё-таки мельком глянул на Женю — и снова, даже с этим воротником, понял, что тот улыбался. — Если бы ты предложил.       Он боялся, что это покажется очередной неудачной шуткой, снова прервёт их на полуслове — но вдруг, не спрашивая и ничего не говоря, его крепко взяли за предплечье, и по-хозяйски потащили за собой.       Едва сообразив, что Женя просто не счёл нужным отвечать, Марк наконец-то выдохнул. На уме, там, где недавно были мысли о свободном падении, что-то загудело. Наверное, тот же ток в проводах.       — Размять ноги, — тот пояснил, так и глядя перед собой. — Помнишь? Не стоять же на месте.       На секунду показалось, что от лёгкости, с которой Женя потянул его, невозможно не сойти с ума. У него ведь не было никаких шансов против чужой хватки.       Ему так повезло, что эта хватка была.       Он не заговорил бы с ним, даже если бы хотел. Он слишком долго жил в одной и той же привычке — ни за что не делать то, чего хотелось.       Крошечное здание станции оставалось позади, а яркий, бьющий по глазам свет фонарей начал слепить. Холодный ветер по-прежнему обжигал руку, а её даже не уберёшь в карман — чтобы Женя не перестал держать.       Уже за двенадцать — а впереди, там, куда они шли, ничего не было. Непроглядная темнота путей, уходящих вперёд. Наверное, как раз в сторону Мурманска. В сторону севера.       Женя просто шагал, широко расставляя ноги, и не оборачивался.       Так и не отпускал сжатую руку. Тащил за собой мёртвым грузом, не ожидая никакой реакции.       Решившись, Марк всё-таки набрал ход, догоняя, вынуждая того отпустить — но пошёл совсем рядом, прижавшись плечом к плечу. Куда-то вперёд. Он не знал, куда.       — До локомотива не дойдём, — Женя буркнул из застёгнутого воротника, мельком бросая взгляд. — Холодно слишком.       Было так плевать на локомотив — почти так же, как и на выдуманное, мистическое сияние. Было плевать на то, что эту темноту, расползшуюся от путей, наверняка можно пробить одним ударом. Если спуститься с платформы, прорвать картонные виды, там ничего не будет. Свободное падение.       Марк не хотел падать.       — Мы же собирались только на небо посмотреть, — он подал голос, упорно продолжая идти с Женей в одном темпе — хотя уже выдыхался, сбившись. — Можно обратно идти.       Тот не ответил, так и глядя перед собой. Туда, где была только кромешная темнота. Почему-то сощурился сильнее, будто от холодного ветра, бьющего по лицу, у него начали слезиться глаза.       — Ты всегда так ходишь? — Марк, не выдержав затянувшегося молчания, снова попытался заговорить. — Всегда бегаешь на стоянках? Быстро… ходишь.       — А это тоже помогает не думать, — тот отозвался, опуская знакомо-весёлый взгляд. — И полезно.       Да, действительно. Пока они бежали по платформе, не глядя друг на друга, всё, что осталось в Питере, всё, что ждало где-то там, в сообщениях, в принципе перестало существовать.       Осталось за картонными видами, которые можно было прорвать одним ударом — но прорывать не хотелось.       — О чём ты сейчас пытаешься не думать?       — О том, куда еду. О том, кто меня там ждёт, — Женя снова отвернулся, сбиваясь. — О чём вчера разговаривал... Неважно, — он резко перевёл на него взгляд, криво улыбаясь. — На то о нём и не надо думать. Потом подумаю. Пошли быстрее, а? Я уже ноги не чувствую.       Не решившись идти до упора, туда, где темнота окончательно сгущалась, Марк остановился первым — и дождался, когда Женя развернётся в сторону станции следом.       Ему хотелось что-то ответить, но в голове остался только чужой пристальный, мягкий взгляд. Такой, какого он ещё ни разу не видел. В голове — только незнакомое гудение. Наверное, провода.       — О всяком не хочется думать, — Женя продолжил, не теряя улыбки. — Есть, от чего отвлекаться.       — Для этого говоришь о смыслах? — Марк вдруг спросил, так и не найдя в себе сил отвернуться. Он не смотрел под ноги и давно не смотрел по сторонам.       Он забыл, как это — смотреть на кого-то, а не по сторонам.       — Всегда интереснее послушать кого-то другого, — тот вяло улыбнулся. — Чем слушать себя по десятому кругу.       — Хочешь, будем всю ночь говорить про смыслы? — Марк предложил шутливо, не придумав лучшего ответа — а Женя, улыбнувшись шире, часто закивал. — Чтобы завтра вообще от усталости умереть.       — Знаешь легенду про то, что после смерти самые выдающиеся воины становятся северным сиянием? — тот забормотал, слабо толкаясь плечом в плечо. — Получается, можно…       — Из меня никакущий воин, — Марк перебил его, спотыкаясь, снова ускоряя шаг — и завидел впереди усталый силуэт их проводницы. — А тебе ради этого умирать нельзя.       — Думаешь, из меня выдающийся воин хороший?       — Уверен, что да, — он ответил так твёрдо, как мог. — Но это точно не повод умирать ради фоток из рилсов.       — Тебе, получается, даже фотки не нужны? Вообще просто так поехал? — Женя, шагая вперёд вместе с ним, резковато сменил тему. — Тогда как…       — Нет, теперь-то нужны. Очень нужны, — Марк так же твёрдо слукавил. — Охота объявлена.       — А мне скинешь? — тот снова мягко подтолкнул, вышел вперёд, к их вагону, и первым взлетел наверх. Проводница, бросившая на них взгляд исподлобья — даже неудобно, что Марк не знал её имени, — почему-то ухмыльнулась.       — Скину, — Марк закивал, следом поднимаясь по обледенелым ступеням, цепляясь в холодные перила. Наверное, они пробыли на платформе каких-то пару минут, но от ветра щёки горели. В тамбуре было так тепло, что с непривычки замёрзшие руки закололо.       Ему не нужны были эти фотографии. Вернее, нет — теперь-то нужны. Только для того, чтобы скинуть их Жене.       Жене, который вряд ли просил всерьёз, и которого они вряд ли по-настоящему интересовали.       Жене, который зачем-то называл всё это приключением. И зачем-то придал всему этому какой-то глупый, невразумительный — но всё-таки смысл.