двадцать три пятьдесят девять

      Он с усилием растёр холодные, раскрасневшиеся ладони. Ненадолго сжал их между коленями, безрезультатно пытаясь согреть.       Женя, накинувший на плечи одеяло, сидел напротив, привычно поддувая на горлышко термоса. Тоже не мог сделать и глоток, и терпеливо ждал, когда остынет только что заваренный чай.       Вообще-то, Марк совершенно точно шутил, когда предлагал говорить о смыслах до самого утра. Как минимум — не сказать, что он хотел. Как максимум — предпочёл бы поспать хоть немного, чтобы поездка без цели и плана не превратилась в беспорядочный сон в дешёвом отеле.       Только Женя не шутил, когда предложил сходить за кипятком, чтобы отогреться с улицы. И не потерял серьёзного вида, когда говорил, что всё равно не сможет заснуть.       Наверное, он тоже лукавил. Здесь, в этом купе, кажущемся тёплым после улицы, было бы очень легко уснуть. Мерно грохотали колёса, практически не было света, кроме этого небольшого, желтоватого светильника над чужой полкой. Время давно перевалило за полночь и неумолимо шагало к часу.       Женю было сложно разглядеть в полутьме. Только растрепавшиеся волосы, подсвеченные по контуру, и внимательный взгляд, который тот то и дело поднимал.       Марк подумал, что провести ещё полчаса вот так, глядя друг на друга и обмениваясь парой негромких фраз, всё-таки лучше, чем отсыпаться. Если заснуть, отключиться до самого прибытия, то это непредсказуемое, этот незнакомый, холодный город, наползёт ещё быстрее.       Здесь было спокойнее. Было предсказуемо. Женя то и дело поглядывал на него, лениво развалившись на полке — и то, что он улыбнётся в ответ на улыбку, было легко предсказать.       — Ты точно выспишься? — Марк заговорил первым, протягиваясь за стаканом. — Надо как-нибудь побыстрее сворачиваться.       Естественно, ему не хотелось. Он по-прежнему не был уверен, что ещё мог хотеть, но точно знал, что проводить время так, с полутьмой и подобием разговора, в котором оказалось больше молчания, чем слов, нравилось больше, чем в полной тишине.       — Куда ты торопишься? — Женя слабо ухмыльнулся. — До этого ты вообще за временем не следил, а тут вдруг начал.       — Мне-то без разницы, — он пожал плечами. — А тебе ещё работать.       В темноте не разобрать, но Марк всё равно был уверен, что тот хотел закатить глаза. Обидно от этого, впрочем, тоже не было — Женя и закатывать глаза умудрялся по-доброму.       — Я не выхожу на работу с восьми утра, если у меня поезд прибывает в пять, — тот с явным нежеланием объяснил. — С обеда выйду, ещё часок посплю в общежитии. Да и не буду же я всю ночь пить чай.       Он смешливо покачал головой и демонстративно прижал к губам термос. Отвёл глаза куда-то туда, к окнам, за которыми ничего не было. Марк проследил за его взглядом — и следил за его отражением.       А тот, помолчав, заметно поёжился, сильнее накидывая на плечи одеяло — и устало вздохнул.       — Холодно до сих пор? — Марк тихо уточнил. — У меня руки не согрелись.       — Холодно.       Окно в купе они закрыли давно. Здесь не было так холодно, как утром, после отправления, и не было так холодно, как ранним днём. Видимо, даже этих нескольких минут, что они провели на стоянке, оказалось достаточно, чтобы основательно промёрзнуть.       Куртка совсем не спасла. В Мурманске, если уж и собираться охотиться, придётся что-то придумывать. До Мурманска осталось каких-то несколько часов.       Снова — эта тихая пауза. Женя смотрел в ответ, словно о чём-то думая. Марк, следя за его взглядом, не думал ни о чём. Перестал думать даже о Мурманске, хотя не мешало бы. Вместо этого — тоже смотрел.       Снова замелькали пролетающие мимо фонари. Кажется, там было что-то красное, вроде светофора, пронёсшегося на переезде.       — Если хочешь, пошли ко мне, — тот вдруг выронил, пересаживаясь на полке. Освобождая немного места рядом — какие-то пару миллиметров, скорее символически. — Теплее будет.       Марк, слушая его вполуха, зачем-то продолжал думать про светофор. Про красный сигнал остановки. Зачем-то подумал о том, что не стал бы останавливаться.       И запоздало сообразив, что услышал, сразу же свёл брови — так, будто не расслышал. Почему-то сам до конца не поверил, что разобрал его слова правильно.       Он специально чуть дольше всматривался в чужое лицо, ожидая подвоха. Проверяя, не сорвётся ли Женя на смешок через пару секунд, торопливо поясняя, что говорил не всерьёз.       Нет. Он молчал, не сводя такого же испытывающего взгляда. Держал в руках этот термос, и ничего не делал с тем, что небрежно накинутое одеяло сваливалось с плеч.       Кивнув, Марк поднялся, забирая с собой стакан. Сделал эти глупые полшага по купе, разворачиваясь и опускаясь на чужую полку.       Так, будто только и ждал, что его туда пригласят. Так, будто ничего особенного не происходило.       С его полки обзор никак не отличался. Кроме того, что напротив оказалась пустая собственная, а Женю теперь не было видно. Он сидел рядом, на небольшом расстоянии — только на то, чтобы поднять глаза и посмотреть в ответ, почему-то не хватало смелости.       Стакан, если держаться за стеклянные стенки, обжигал руки. Не сказать ведь, что он так сильно замёрз. В том, чтобы так легко согласиться и подсесть под чужой бок, не было никакой необходимости. Как не было и необходимости отказываться.       Женя молчал, не двигаясь. Марк, замерший рядом, боялся даже шелохнуться — не то спугнуть момент, не то сделать что-то не так. Чужая полка, пусть и ничем не отличающаяся от собственной, уже казалась неизученной, потенциально опасной территорией. Наверное, он до последнего ждал, что его отсюда попросят. Так же быстро, как пригласили.       Но нет. Тот по-прежнему ничего не говорил. Стало так тихо, словно говорить всё это время они могли только глядя в глаза.       Пересилив себя, Марк осторожно повернул голову, мельком посматривая на Женю — и успел заметить, что тот слабо улыбался, опустив глаза в пол.       Наверное, всё было по-прежнему. Если он продолжал улыбаться, будучи рядом — всё было по-прежнему. Почему-то он улыбался так, будто всё это было всерьёз.       Как Женя вообще решил заговорить? Почему решил, что с собеседником, оказавшемся в купе по случайности, ему свезёт? Как он так жил — не видя ничего трудного в том, чтобы заводить мимолётные, откровенно наивные знакомства?       Оказывается, к Жене за эти сутки накопилось столько вопросов, что за оставшиеся несколько часов он никак не успел бы их задать. Хотя мог бы начать сейчас — но не решался даже подать голос.       Стало интересно, как они выглядели со стороны. Сидя рядом, как специально избегая любых лишних контактов. Марк держал в руках этот стакан с чаем, не представляя, куда его деть — потому что сделать даже глоток стало трудно. Ему давно не было холодно.       Его почему-то радовало, что руки оказались заняты. Это било навязчивую идею о том, что было бы, если бы он нашёл Женину ладонь где-то между ними. Дотронулся хоть кончиком мизинца, ненавязчиво и едва заметно. Так, чтобы оставался вариант списать на случайность.       Наверное, Женя бы понял его правильно. Не сказал бы ничего грубого, не отдёрнул бы руку. Только Марк не знал, как бы повёл себя сам. Он боялся, что все отлаженные механизмы, начавшие сбоить ещё несколько станций назад, просто собьют его с ног.       А Женя, к ладони которого он так и не решился протянуться, тяжело вздохнул.       — Во сколько нужно будет встать? — пересилив себя, Марк всё-таки заговорил. Пришлось собрать всю оставшуюся волю в кулак — и собрать разбежавшиеся слова во внятные вопросы. — В четыре?       — Можно и в пять, — тот пожал плечами. Этого не было видно — зато можно было почувствовать. Они сидели слишком близко. — Полчаса хватит.       И только сейчас пришла мысль о том, что они прожгли время до поздней ночи. До утра — каких-то несколько часов. До прибытия — несколько несчастных часов.       Еще утром Марк думал, что сможет проспать большую часть пути. Бредя по тесному коридору вагона, высчитывая двери купе, он думал, что сутки наедине с самим собой покажутся пыткой.       Он не заметил, как эти двадцать четыре часа прошли. Он начал бояться того, что будет после них — и начал представлять, какой пыткой станут пустые ночи в холодном отеле. После того, как было здесь.       — Уже вижу, как буду спать в отеле, — Марк проговорил только часть от этой мысли, так и не заставив себя обернуться. Продолжая смотреть вперёд, в пустую стену с сеточкой над собственной полкой.       В какой момент будет прилично вернуться туда? Женя вежливо попросит его сам? Или нужно проявить недюжинную сообразительность, чтобы вовремя освободить занятое место?       Ему снова почему-то стало смешно. Они, кажется, поняли друг друга, и всё должно было стать проще — но каждое слово, нелепое и приправленное кривой, смущённой ухмылкой, выдавливать из себя стало сложнее.       Словно в какой-то момент, обменявшись планами и признаниями, они не стали ближе. Наоборот, пришлось начать сначала. Снова оказаться незнакомцами.       Пару часов назад было проще сказать, что руки у Жени покраснели от холода. Теперь Марк думал об этом — и понимал, что ни за что не скажет о безобидном наблюдении вслух. Не подпишется под тем, что следил за его руками.       Наверное, часа четыре назад, стоя где-нибудь на платформе, безобидно пошутить про бывшего, не вернувшего забытую в машине кепку, ничего бы не стоило. Это не звучало бы просьбой переписать тот сценарий по-новому.       Восьмью часами ранее, когда они стояли на какой-то станции с забытым названием, он без труда бы сказал, что Женя очень красивый. Он бы легко описал, что ему нравится. Его растрепавшиеся волосы, широкие плечи, безупречная осанка или внимательный, строгий взгляд. Это было бы констатацией факта — и ничем более.       Теперь, когда каждое слово казалось признанием, он так не мог. Признаваться было гораздо страшнее, чем говорить.       — Какой у тебя отель? — Женя вдруг спросил, так и не шелохнувшись. Даже жёсткая полка не двинулась, будто он замер намеренно. Тоже боялся двинуться.       От этого сначала стало страшно. А теперь появилась глупая мысль: может, он тоже чувствовал, что они снова стали незнакомцами?       — Не помню, — теперь уже Марк пожал плечами. — Какой-то случайный.       Наверное, он вспомнил бы название, если бы сильно захотел. Точно ткнул бы пальцем в нужный, если бы предложили список на выбор. Тут, не думая ни о чём, что ждало за пределами поезда, и не думая о том, что окажется за картонными полями, он даже не пытался вспоминать.       Он не мог перестать думать о том, что было бы, если бы не стакан с чаем в руках.       Женя фыркнул, пересаживаясь, и осторожно, едва заметно подсел ближе.       Он и до этого сидел с широко расставленными ногами, а теперь, сдвинувшись, случайно упёрся коленом в колено. Одеяло, накинутое на плечи, давно свалилось, но он даже не попытался его поправить.       В голову пришла ещё одна глупая мысль. О том, что ему тоже не было холодно.       — А в Териберку всё-таки съезди, — Женя негромко заговорил. — Там здорово. И погода обещается хорошая.       — Съезжу, — Марк сразу же кивнул. — Получается, уже планы появились. Всё расписано.       — Я бы тоже съездил. Было бы время, — тот вздохнул, снова припадая к термосу — и молча, ничего не спрашивая, прижался плечом к плечу.       А колено — к холодному чужому. Ближе, чем все разы до этого.       Марк не сдвинулся с места. Только пристально, напрягаясь всем телом, следил за каждым мельчайшим чужим движением. И думал о том, что совершенно забыл обо всём, что в начале дня не давало вдохнуть полной грудью.       Наверное, он уволится. Сразу же, как вернется в Питер. Не будет бороться с тем, что не победить. Может, он продолжит терпеть, или что-нибудь придумает — или не будет думать ни о чём, пока не найдёт в Мурманске хороший тур и зимний пуховик.       Он удалит своё последнее, брошенное непрочитанным сообщение, оставшееся в переписке с когда-то знакомым человеком — и забудет про эту кепку, которую уже не хотелось возвращать.       Наверное, всё это, и всё, что ему говорил арт-дир, идёт к чёрту, лесом и надолго. Лесов тут как раз достаточно, чтобы оно никогда не вернулось, да и черти, он был уверен, как раз водятся где-то за полярным кругом.       Он всё ещё может чувствовать. Ему, кажется, ещё могут протянуть руку хорошие люди. Люди, каждый день которых весит больше его месяца. Те люди, у которых не бывает плохой погоды.       Оказывается, он всегда считал самого себя плохой погодой. Но здесь уже не было холодно, а впереди — не так страшно. Что-то прояснилось.       Он открыл было рот, чтобы что-то сказать — что-то важное, о нём и о них, о руках, сжавшихся вокруг стакана, — но не успел. Раньше почувствовал, как двинулось чужое плечо.       Медленно, нерешительно, словно не меньше боясь сделать что-то не так, Женя едва заметно наклонился — и прижался виском к виску, замирая.       Так молча, словно весь этот тайфун мыслей, кружащийся в голове, для Жени был лёгким ветром. Словно у него на уме — не как у Марка, поступательно теряющего рассудок, — ничего не было.       И теперь внутри должна была вспыхнуть буря эмоций — но её не было. Всё, что когда-то было тревожными, пугающими мыслями, всё, что было ожиданиями и надеждами — сменилось на ровный, тихий писк, который обычно слышался в абсолютной тишине.       В купе не было тихо. Здесь стучали колёса, то затихая, то ударяя громче, здесь слышались редкие, едва различимые копошения из-за стен. Совсем недавно были слышны чьи-то торопливые, тяжёлые шаги за дверью.       В ушах — писк. На уме — темнота. Женя не отстранялся, так и прижавшись. Только опустился ниже, стекая по кровати — чтобы тяжело, неудобно уложить голову на плечо.       Наверное, Марка, так и сидящего неподвижно, чужой смелостью оглушило.       Тем, как близко они оказались — оглушило.       Может, он просто так сильно хотел спать, что реальность перестала казаться такой важной. И всё, что происходило вокруг, касалось напрямую, словно шло своим чередом. Проходило мимо. Само собой.       — Так и спать ляжем? — Марк проговорил полушёпотом, едва поднимая голос — понимая, что ему не нужно было говорить громко. Наверное, Женя, прижавшийся к нему самым ухом, слышал каждый вдох.       — Можно и так, — тот отозвался чуть снизу, и тоже полушёпотом. — Только спина заболит сидя спать.       Так буднично и просто. Не отстраняясь. Словно во всём этом не было ничего особенного, а Марк, сидящий рядом — кто-то, кому давно и безусловно можно доверять.       Он чувствовал твёрдость чужих плеч. Слабый, но ощутимый запах другого человека. Хотя даже не мог понять, чем Женя пах — смесью слабого, выдохшегося парфюма, этого купе и выстиранного постельного, — и почему-то домашним теплом.       Он пах так, как пахнет дневной сон и хорошая погода. А тяжёлая голова, прижавшаяся к острому плечу — ощущение единения, которое никогда не поймать намеренно. Ощущение целостности, которое заглушило едкий, копошащийся внутри страх одиночества.       Оказывается, он всё ещё может так. Быть рядом с кем-то и знать, что на чужое плечо можно опереться. За чужую руку, лежащую рядом, можно схватиться. Он не знал, зачем бы хватался — вряд ли это дало бы больше спокойствия, чем есть сейчас. Уже выветрилась дрожь, не так давно сидящая под рёбрами.       Женю, сидящего рядом, не хотелось держать. Его присутствия, его тяжёлого, размеренного дыхания, оказалось достаточно. Остался только писк тишины, вес и тепло. Однообразный стук колёс. Забытый в руках стакан с чаем.       Марк робко, почти боязливо привалился в ответ. Только сейчас позволил себе расслабить плечи, так и замершие в напряжении. Позволил себе расслабить руки, сжатые вокруг гранёного стакана от волнения.              Позволил себе выдохнуть.       Наверное, ему всё-таки нужно было что-то сказать. Возможно, Жене нужно было что-то сказать — чтобы эта немая сцена, пусть и вполне уместная по сценарию, стала понятнее. Чтобы всё, что будет происходить дальше, стало предсказуемым.       Но у него не было ни единого слова, а Женя, он был уверен, вполне мог заговорить о смыслах. Этого сейчас не хотелось совсем. Молчать, изо всех сил прижавшись друг к другу, было спокойнее, чем обращаться прямо.       За окнами снова замелькали вспышки пролетающих фонарей. Они не сбрасывали скорость. Давно не было никаких остановок.       Марк подумал, как сильно хотел бы, чтобы этот поезд, несущийся к северу, никогда не останавливался. Чтобы им, замершим на одной полке, никогда не нужно было расходиться.       Чтобы этот момент без времени и точки на карте, без планов и графиков, без списка дел на следующий день и целей на год, длился хоть чуточку дольше.       Чтобы пелена постоянного, перманентного страха, давно смешавшегося с усталостью в один коктейль, больше никогда не возвращалась.       Сейчас, пока Женя был так близко, что чувствовался каждый вдох — его окончательно отпустило. Наверное, отпустило ещё тогда, когда тот так легко улыбнулся — беззвучно спросив о чём-то, до чего нужно было дойти самому.       Он бы никогда так не смог.       Сколько они просидят вот так, не сдвигаясь? Женя вот-вот выпрямится, отпуская, или будет готов провести в этом замершем состоянии целые часы, те немногие, что остались до прибытия?       Марк подумал, что был согласен на всё. Уйти прямо сейчас, отпустить и не жаться к чужому боку, или наоборот, закрыть глаза на то, как тянуло забитую шею, хоть попытаться заснуть прямо так, рядом, не отодвигаясь.       Женя, словно прочитав его мысли, осторожно пересел. Приятное давление на плече исчезло. Вместе с тем, как он отстранился, стало холоднее.       Не замешкавшись, Марк выпрямился следом. Он хотел повернуться, бросить в сторону хотя бы один короткий взгляд, но так и не мог заставить себя. Не смог решиться на то, чтобы посмотреть в чужие глаза. Перед лицом — собственная незаправленная полка. В руках — бестолковый стакан.       Сбоку — вчерашний незнакомец. И ненастоящим, слепленным из картона и папье-маше, начало казаться всё. Даже этот стол, прикрытый скатертью, и даже собственные руки, от волнения сжатые до красноты.       Вчерашний незнакомец, на которого было боязливо смотреть, тихо засмеялся. Не выдержав, Марк развернулся — и не встретил ответного взгляда.       Опять эта глупая мысль — о том, что Жене тоже могло быть страшно смотреть.       — Хочешь, ещё погулять пойдём? — тот начал, всё-таки оборачиваясь — внимательный, но кажущийся таким непривычно разнеженным. Быть может, Марк додумывал, дорисовывал его таким в полутьме — просто потому что хотел. — Ну, там. В Мурманске. У меня вечера более-менее.       — Я думал, что сейчас, — Марк не сразу отозвался. Каждое слово приходилось выталкивать из горла.       Было страшно споткнуться, сказать что-то не то. Оговориться или попросту проглотить половину. Сказать глупое «Ты нравишься мне так сильно, что это пугает» вместо нужного «Конечно, мы пойдём».              Конечно, они пойдут. Он не мог бы отказаться. Это должно быть очевидно — почти так же очевидно, как то, что Женя нравился ему до дрожи в коленях. Как то, что ему не мог не понравиться хороший человек, не поднявший с земли камень.       Здесь снова стало тихо. Сидеть, не глядя в ответ, стало сложнее.       — Да, — Марк проговорил, упираясь свободной рукой на край полки, и неспешно поднялся. — Я буду только рад.       От волнения или от усталости, нашедшей только сейчас, ноги едва держали. Он отставил стакан на стол, сильнее нужного ударяя дном. Даже так, сверля взглядом темноту за окнами, он чувствовал на себе цепкий чужой — и только сильнее избегал с ним встречи.       — Всё нормально?       Женя, протянувшись, задел костяшками его руку, коротко поглаживая.       Он просто привлёк внимание, напомнил о себе. А по предплечью почему-то побежали мурашки.       — Оно того стоит? — Марк, сам того не ожидав, спросил прямо — и обезоруженно обернулся, сталкиваясь с чужим внимательным, взволнованным взглядом. — Типа, я не понимаю, зачем ты всё это делаешь. Вернее, я понимаю. Но я не понимаю, зачем тебе это.       Женя, замерев, молча смотрел в ответ. Волнение в его глазах стало острее — словно до этого, касаясь и разговаривая в полголоса, он не был готов к серьёзности в чужом голосе.              — Если хочешь, я перестану, — он проговорил тише, но чётче. — Я не могу настаивать.       — Нет, — Марк замотал головой. — Не переставай. Не надо переставать.       Даже в темноте было видно, как Женя, расслышав, улыбнулся.       — Настаивай, — он прикрыл глаза, договаривая. — Просто не понимаю.       Руки, безвольно опущенной, дотронулась чужая. Настойчивее, словно потеряв всякие поводы сомневаться, холодные пальцы наощупь искали ладонь, и накрепко сжали, едва переплетаясь с его собственными.       Такая глупая мысль. О том, как будет обидно, если всё это, похожее на температурный сон, им и окажется. Если завтра, выйдя из вагона и разойдясь в разные стороны, они запросто попрощаются насовсем.       Закономерный, реалистичный сценарий, к которому Марк наверняка был готов. Потому что всегда знал, что так бывает, потому что с ним уже случалось, и сам он поступал так же.       Только всё равно хотелось верить, что он ошибается.       Чужая рука на собственной сжалась крепче. Женя смотрел в глаза, не отпуская, и зачем-то потянул на себя, вынуждая развернуться.       Если он не ошибается — если завтра всё и вправду начнётся с чистого листа, и если утро начнётся с похмелья от этой ночи, лишившей рассудка и выбившей из головы всю высохшую грязь, — даже так он не будет жалеть. Оно наверняка того бы стоило.       Тем более, ещё есть хотя бы несколько часов. Ещё есть хотя бы эти последние несколько станций.       Бесцеремонно, ничего не говоря, Женя сильнее потянул его к себе. Марк успел только упереться свободной рукой в верхнюю полку, его всё равно шатнуло — и глаза, которые ещё недавно приходилось вылавливать в темноте, теперь пристально, требовательно смотрели в ответ. Так близко, как ни разу до этого.       Тёмные, внимательные. С очерченными радужками и опущенными ресницами. Он не мог, не хотел сопротивляться ладони, оказавшейся под шеей, одному грубому рывку — так, будто всё происходило само собой.       Позволил вести себя — и поймал выдох, горячий и сладковатый, осевший на собственных губах.       Он страшно боялся открывать глаза. Боялся осознать, что происходящее — безумный сон. Только старался убедить себя, что будет готов ошибиться, и будет готов отпустить, когда всё закончится. Когда придётся. Так, как отпускал множество раз до этого.       Лишь бы сейчас не заканчивалось.       Женя так и не отпустил его руку. За закрытыми глазами — только то, что чувствовалось.       Женя, коснувшийся щеки кончиками пальцев, поцеловал его первым. Так мягко, почти испуганно, едва прижавшись губами к губам. И первым же оторвался, зависая в миллиметрах, лицом к лицу.              Марк, даже не успевший ответить на поцелуй, зажмурился сильнее. На щёку снова легла чужая тёплая ладонь. И Женя вновь подался вперёд.       Писк в ушах, так похожий на тишину, стал ещё громче, практически сорвался на визг. Так визжат тормоза, так клинит заевшие двигатели, так глушат колёсные пары, стирающиеся об рельсы. Он уже решил, что не станет останавливаться.       Даже если завтрашний день — похмелье. Он никогда не умел останавливаться.       Не слыша ничего, кроме шума собственного пульса, не решаясь открыть глаза, он так боялся смотреть перед собой. Боялся, что не увидит ничего, открыв их, и боялся, что не увидит в темноте чужие.       Сейчас, продолжая жмуриться, он чувствовал только чужие выдохи, мягкие губы, снова и снова прижимающиеся к собственным.       Он так боялся, что всё растворится, стоит только открыть глаза.       Словно внутри, от воспоминаний о том, чем заканчивались ладони на щеках раньше, наперебой звучали все сигналы тревоги. Ещё немного, и его отключит от того, как сбоит вся отлаженная, исправно работающая система. Чужие сладковатые губы — и непрекращающийся звон тишины.       — Прости, — он не услышал, а почувствовал чужой шёпот. — Если я поторопился.       И от него, раздавшегося совсем рядом, живого и привычного — уже знакомого — перестало быть страшно.       Перед глазами, сразу за темнотой век — чужие. И в них, разбирая тёмную радужку, замечая влажные блики, Марк снова увидел волнение. Настоящее, серьёзное. Совсем не похожее на издёвку.       Он попытался улыбнуться. Чтобы эта пауза, пока он не мог найти ни единого слова, не показалась со стороны грубым отказом. Не указала на то, как тяжело пересилить сидящее под подбородком предчувствие. Он не понимал, смог ли выжать из себя хотя бы ухмылку.       — Нет, — Марк сипло подал голос, вынуждая себя проговаривать каждое слово. — Всё нормально.       Даже теперь, окончательно переступив все границы, говорить не стало проще.       Женина рука, сжатая на запястье, только сейчас разжалась. На её месте — холод. В купе, где теперь стало не хватать воздуха, то бросало в жар, то морозило.       И только теперь, замирая и постепенно, понемногу осмысляя происходящее, он почувствовал, как колотилось сердце. Отдавая в горло, сбиваясь с ритма. Колотилось так, будто все сигналы тревоги, поданные пару минут назад, дошли с опозданием.       До него только сейчас дошло всё, что произошло. И в ногах, пока он упирался одной ладонью в полку над ними, а второй всё пытался снова нашарить в пустоте Женину руку, растеклось что-то, от чего стало труднее держаться.       Растерявшись, он торопливо осмотрелся. Бросил взгляд к зеркалу, висящему на двери, и подумал, что темнота, не дающая рассмотреть собственное сгорбившееся отражение, к лучшему. К лучшему, что сейчас не должно быть видно растерянность в глазах.       Наверное, ему хотелось, чтобы эти несколько часов, оставшиеся до прибытия, никогда не заканчивались. Чтобы ощущение остановившегося времени, висящее в полутьме тамбура, оказалось и наяву.       — Прости, — он выронил сразу же, едва смог найти в себе остатки смелости — и заметил, что Женя, так и сидящий в прежнем положении, прикрыл глаза. — Всё хорошо.       Как испугавшись, тот резко открыл глаза — и как-то напряжённо посмотрел в ответ.       — За что? — он с явным усилием выпрямился, и, словно заметив чужие попытки, сам нашёл руку, зависшую между ними. Его ладонь, слабо сжавшая собственную, теперь показалась греющей. — Тебе не за что извиняться.       Стук участился, замелькал переезд — и в слабом фонарном свете, на доли секунд подсветившим купе, в его глазах стало видно эту усталость, которую он совсем не выпускал в ровный, спокойный голос.       Было видно, как во взгляде сменялись отстранение и осознанность — с прежним волнением, интересом — и чем-то, что очень хотелось принять за новую, ещё незнакомую нежность.       Видимо, он окончательно вымотался — и давно мирно спал бы, если бы не эта глупая идея. Идея с тем, чтобы в Марке, оказавшемся с ним по соседству, разглядеть хорошего человека.       — Ты засыпаешь? — собственный голос стал мягче. — Таким уставшим выглядишь.       — Нет, — Женя зачем-то твёрдо мотнул головой. — Просто думаю.       Хватило каких-то двадцати часов, чтобы научиться определять мелкую, несерьёзную ложь. Хватило для того, чтобы от чужого прищура начинало теплеть в груди.       До конца не понимая, что происходит, Марк продолжал стоять посреди купе, так и глядя на вялого, но явно бодрящегося Женю — и всё-таки сдался, устало и неуклюже опускаясь на корточки перед его полкой.       Колени упёрлись в чужую сумку, засунутую вниз, он едва не потерял равновесие, хватаясь за оказавшееся под рукой бедро — и услышал слабый смешок откуда-то сверху.       — Ты так сразу? — тот проговорил, шире улыбаясь. — На колени?       Марк, успевший окончательно запутаться в происходящем, свёл брови.       — Шучу, — Женя продолжил раньше, чем он успел что-то спросить — и протянул руку, чтобы мягко, робко провести рукой по волосам. — Шучу. Но для такого ещё надо сблизиться.       От того, как ощущалась чужая ладонь, перебирающая волосы, что-то внутри начинало мелко, волнующе сжиматься. Под чужие руки хотелось стелиться — лишь бы он не прекращал.       Теперь всё стало понятнее — и на место смятения пришёл такой же нервный смешок.       Всё нормально. Ничего не исчезнет. По крайней мере, до тех пор, пока они не выйдут из вагона.       — Я лягу у себя, ладно? — Марк начал, понимая, что говорить, глядя туда, в эти утомлённые, довольные глаза, стало невыносимо трудно. — Тебе бы выспаться. Хоть как-то.       На секунду тот посерьёзнел, думая — и тут же медленно, важно кивнул, убирая протянутую руку с макушки.       — Просьба, — но вдруг заговорил, чуть подаваясь вперёд. Ему приходилось наклоняться, чтобы оказаться лицом к лицу — и таким, в полутьме, с едва заметными отблесками фонарей, он казался ещё красивее. — К тебе есть.       — Любые просьбы, — Марк кивнул, а взгляд сам собой ненадолго опустился — с чужих внимательных глаз на тонкие губы, которые он каких-то несколько минут чувствовал на своих. Ему до сих пор казалось, что всё это было коротким помутнением.       До сих пор казалось, что всего этого не могло быть на самом деле.       — Пообещай, что никуда не исчезнешь, когда мы приедем, — тот проговорил, слабо улыбаясь. — И вообще никуда не исчезнешь.       Так близко, что достаточно было чуть-чуть протянуться — и Марк поцелует его. И так чувствовались даже выдохи — хватало считанных сантиметров между лицами. Это так просто, зная, что Женя, внимательно смотрящий в глаза, ему не откажет. Он разрешит.       Не выдержав, Марк нетерпеливо подался вперёд — но Женя тут же, среагировав в доли секунд, ловко отклонился.       — Пообещай, — он повторил, медленно качая головой — и лукаво улыбнулся.       Оставаясь так же близко — только не подпуская к себе. Всё-таки он продолжал издеваться.       Марк выдохнул, прокручивая в голове то, что услышал. Думая, о чем Женя его попросил. Всё видя перед собой тёмный, пристальный взгляд чужих глаз, из-за которого не мог сконцентрироваться ни на чём, кроме собственных сжатых рук.       Даже смешно, что тот вкладывал в просьбу совсем другой смысл — а Марк ещё пару дней назад, в очередной раз задумавшись о том, как пройдёт следующий год, был уверен, что хотел бы. Очень сильно хотел бы исчезнуть.       Что-то про свободное падение и выход за текстуры. Что-то про полное отсутствие всякого присутствия — не способами и не средствами. Чтобы не было учёток, входящих звонков и обратного билета.       Он хотел бы. И помнил про давящее — то, что под подбородком.       — Обещаю, — но ответил, прикрывая глаза. — Никуда не исчезну.       Понимая, что даёт это обещание — уже не пытаясь дотянуться до чужого лица — только самому себе. Не думая о том, сдержит ли.       Только надеясь, что у него получится перестать хотеть.       Женя кивнул. И медленно, неторопливо наклонился, осторожно касаясь губами его губ.       Считанные секунды, снова потянувшиеся в этом купе, в этом вагоне, в этой веренице вагонов, несущихся к северу.       Считанные секунды. И мысль о том, что фотографии сияния, которое Марк не искал, придётся сделать.       Мысль о том, что хотя бы какое-то время, пока Женя будет продолжать смотреть на него так, всё-таки нужно будет быть.       Наверное, он ещё протянет. Наверное, если на него будут так смотреть — это можно пережить. Он протянет. Может, завтра, проснувшись в холодном отеле, он по-прежнему сможет сказать себе, что за текстурами — не выход.       Замелькали отблески фонарей, стал громче грохот колёс. Со спины мягко подтолкнуло — незаметно они остановились на очередной станции. В купе, где окончательно прогрелся воздух — или просто не спал жар от подскочившего пульса — стало ещё тише.       Стало слышно, как тяжело дышал Женя. И это пробудило внутри что-то, про что Марк попросту забыл. Что-то, что волновало.       Что-то, что он всё ещё мог чувствовать.       — Кто первый заснёт, тот проиграл, — Женя заговорил, отстранившись, с ленивым весельем заглядывая в глаза. — Поспорим?       — На что? — Марк улыбнулся, замечая, что тот уже сейчас едва держался. Они дотянули до самого утра. — Ты проиграешь.       — Моя очередь проигрывать, — тот легко пожал плечами, тут же заваливаясь на бок — и вальяжно вытянул ноги по полке.       Марк продолжал смотреть на него, как зачарованный. Понимая, что точно не найдёт в этих картонных, утопленных в темноте видах за окнами ничего, что переманило бы внимание.       Он не сразу поднялся с пола — и до последнего не отрывал взгляд. Это тянущее внутри, то, что было писком в ушах совсем недавно, требовало сделать ещё хоть что-то. Ещё раз дотронуться до чужой руки, ещё раз заговорить. Высказать всё, что накипело, и всё, что он о Жене, похожем на волшебника, успел подумать. Ему хотелось задать ему столько вопросов.       Но это же, пугающее и давящее, не давало выговорить и слова. Всё, что выстроилось на выжженом поле за считанные часы, было очень страшно разрушить одной неосторожной фразой. Одним лишним жестом.       Он не сразу заставил себя вернуться на полку. На какие-то считанные метры дальше, по-прежнему видя чужие длинные ноги, небрежно прикрытые скомканным одеялом.       Собственная полка — холодная. За окнами — грохот чужой, незнакомой станции. Отворачиваясь к стене, Марк инстинктивно, не зная, зачем, дотронулся рукой до собственных губ. Он до конца не верил, что последние минуты и вправду были наяву.       Устало сложив руки на груди, так и глядя в полку наверху, он прокручивал в голове одно и то же. Один и тот же заспанный, усталый взгляд, которым Женя пролез под кожу, под рёбра, вытравил всё, что оставалось на уме.       Там — пустота. Никаких мыслей. Даже о том, давящем.       — Ты уже уснул? — Марк спросил совсем шёпотом, еле слышно. И долго, долго вслушивался в тишину, смешавшуюся со стуком колёс.       Женя так и не ответил. В купе — абсолютная тишина.        — Ты проиграл, — Марк договорил в пустоту. Зная, что ему не ответят. Надеясь, что ему не ответят.       Голос сорвался, стал практически беззвучным. Он растёр лицо ладонями, изо всех сил зажмуривая сухие глаза.       Поезд, простоявший считанные минуты, снова тронулся, медленно, тяжело набирая скорость. Удар за ударом, вспышка фонарного света за вспышкой. Далёкий, едва различимый гул поезда, летящего по соседним путям.       Стук колёс стих быстрее, чем Марк подумал о том, что снова слышал его.       Раньше, чем непрекращающийся писк в голове, кажущийся абсолютной тишиной, не занял собой последние мысли, что он ещё мог разобрать.       Мысли о том, что Женя, тот, что на соседней полке — всё-таки очень, очень хороший.