И падают звезды

Воздух на высоте стал другим – еще более вязким, колючим, замораживающим легкие с каждым вдохом. Следующие несколько дней слились в монотонный, изнуряющий ритуал: карабкаться, цепляясь за холодный камень, останавливаться, когда сердце пыталось вырваться через горло, и молча, сурово делить глоток воды и кусок шоколада. Их мир сжался до спины впереди идущей, скрипа альпинистских кошек и рева ветра, завывавшего в ущельях, словно загнанный зверь. Ирония не ускользала от Реджины. Она, веками подчинявшая себе силы куда страшнее гравитации, теперь сражалась с элементарной физикой. Каждый мускул горел протестом. Но что удивляло ее больше – тихое, такое странное и упрямое удовольствие от четких движений Эммы впереди. Та шла не как изящная альпинистка, а как рабочий: эффективно, без лишних затрат энергии, с какой-то грубой грацией. Она не оглядывалась, не спрашивала – просто проверяла точки страховки, ее голос, хриплый от ветра, доносился четкими командами: «Справа выступ!», «Лед хрупкий, левей!». И Реджина слушалась. Это было ново. Слушаться не из страха или расчета, а потому что в этом грубоватом профессионализме была надежность. Однажды днем они наткнулись не на тропу – троп здесь не было, – а на узкий выступ, заваленный свежим, рыхлым снегом. Эмма остановилась, сняла перчатку и запустила пальцы в белизну, изучая ее с сосредоточенным видом сыщика у места преступления. –Опасно. Очень. Может быть лавина. Нужно обходить. – Обходить? – Реджина посмотрела на отвесную стену слева и бездну справа. – Милая, здесь нечего обходить. Здесь только вниз. – Значит, назад и искать другой путь. Тут без вариантов. – Каждый день промедления – это день, который Сторибрук может не пережить! – голос Реджины сорвался, в нем впервые зазвучала не ярость, а отчаянная горечь. – Мы не можем терять время на «обходы»! Эмма обернулась. Ее лицо, обветренное и усталое, стало серьезнее. – А мы не сможем спасти Сторибрук, если нас завалит тонной снега. Мертвые герои – дерьмовые спасители. Мы идем назад. И точка. Они стояли, смотря друг на друга через метр замерзающего пространства. Ветер рвал дыхание. И вдруг Реджина нелепо фыркнула. – «Дерьмовые спасители». Твоя дипломатия, как всегда, восхитительна, Свон. – Зато работает. Идешь? – Иду, – сдалась Реджина, и это поражение на удивление не обожгло ее гордость, а вызвало странное облегчение. Кто-то другой принимал решение. Кто-то, кому она, против всей логики, начинала доверять. Обратный путь занял полдня, и они разбили лагерь в маленькой, защищенной от ветра расщелине. Настроение было не лучшее. Потерянный день висел между ними тяжелым, не озвученным упреком. – Ладно, – Эмма, скрипя зубами, пыталась разжечь крошечную газовую горелку дрожащими от холода руками. – План Б. Расскажи мне про этот камень. «Сердце Фей». Почему оно где-то в горах? Нельзя было зарыть на пляже? Реджина, укутанная в пуховку, смотрела на нее. Вопрос был не праздным. Это была попытка отвлечься, найти точку опоры в знании, когда физические силы на исходе. – Легенды гласят, что феи не всегда были… эфирными созданиями, – начала она, и ее голос приобрел лекторские, чуть мечтательные нотки. – Когда-то они были духами земли, плоти от плоти этих скал и ледников. «Сердце» – не просто кристалл. Это сгусток их изначальной, неструктурированной силы. Они спрятали его, когда решили стать теми, кого мы знаем: легковесными, крылатыми, оторванными от почвы. Они испугались того, чем были. – То есть мы ищем не батарейку, а… ядерный реактор фей? – Эмма приподняла бровь, но горелка наконец зашипела, выдавая синее пламя. – Поэтично и пугающе точно. И да, они спрятали его в горах, потому что настоящая магия – та, что вшита в мир, а не прикручена к нему заклинаниями, – имеет свойство… не подчиняться. Ее нельзя контролировать. Только договориться. Или принять. – А мы на что надеемся? Что нам удастся его просто «взять»? Реджина промолчала, глядя на язычок пламени. – Я надеюсь, что двух женщин, отчаянно пытающихся спасти свой дом, оно сочтет… достойными диалога. Ночью снежная буря обрушилась на них с такой яростью, какой не хватало даже у темной магии. Палатка выла и хлопала, как парус. Холод просачивался сквозь все слои ткани. В какой-то момент особенно сильный порыв сорвал одну из растяжек, и боковина палатки рухнула им на головы, занося внутрь снег. – Прекрасно! Идеально! – крикнула Реджина в темноту, сражаясь с мокрым нейлоном. – Я променяла дворец на эту… эту тряпичную могилу! – Не ной, помоги! – рявкнула Эмма, пытаясь закрепить растяжку, не вылезая из спальника. Их движения в тесноте были резкими, нескоординированными, они толкали друг друга, спотыкаясь о рюкзаки. И вдруг Эмма, вместо того чтобы продолжить ворчать, издала странный, захлебывающийся звук. Реджина замерла. – Что? Ты ранена? – Нет, я… – Эмма снова издала этот звук. Это был смех. Сдавленный, истеричный, но смех. – Просто посмотри на нас! Бывшая Злая Королева и Спасительница! Мы спасем мир… если нас перед этим не убьет дешевая палатка из «Спортмастера»! Молчание. А потом внезапный, срывающийся смех Реджины присоединился к ее. Они сидели в разрушающемся укрытии, по колено в снегу, и смеялись до слез, до боли в животе, пока страх и отчаяние не отступили, смытые этой волной абсурдного в такой ситуации веселья. Когда смех стих, они молча, уже слаженно, починили растяжку и выгребли снег. Залезая обратно в спальник, теперь промокший снизу, Эмма сказала уже просто, без издевки: – Подвинься. Нужно согреться. Реджина подчинилась. Они прижались друг к другу, спина к спине, деля последнее сухое тепло. – Знаешь, – прошептала Реджина в темноту, – я думала, самое тяжелое будет без магии. Но нет. Самое тяжелое – это когда ты перестаешь быть символом и становишься просто… телом. Усталым, мокрым, смертным. – А я думаю, это и есть сила, – так же тихо ответила Эмма. – Когда этому телу хреново, а оно все равно идет вперед. Не потому что может, а потому что должно. Это… честнее. Реджина не ответила. Но ее рука нащупала в тесноте руку Эммы и сжала ее – недолго, всего на секунду. Это не было романтическим жестом, скорее знаком в кромешной тьме: «Я здесь. Мы вместе». Утром шторм отступил, оставив после себя ослепительный, хрустальный мир. Все было покрыто инеем, и солнце, ударив в него, зажгло миллиарды алмазных искр. Они выползли из палатки, и замерли, забыв на мгновение о промокших ногах и скованности в спине. Перед ними, между двумя пиками, как мост в теле горы, открывался ледник – синий, глубокий, древний. А за ним виднелась темная расщелина: вход в то, что на древней карте было помечено как «Пасть Холода». – Туда, – выдохнула Реджина, и в ее голосе не было триумфа. Было неприятное предвкушение. – Путь идет через льды. Эмма оценивающе смотрела на ледник, щурясь от света. – Трещин не видно. Но это не значит, что их нет. Придется идти в связке. Очень внимательно. – Я пойду за тобой, – просто сказала Реджина. И они пошли. По хрустящему, голубоватому льду, под невероятно высоким и холодным небом. Их тени, длинные и четкие, плясали рядом. И в этой ледяной пустоте, где каждый неверный шаг мог стать последним, они не спорили. Они работали как единый механизм. Эмма прощупывала путь ледорубом, Реджина чутко следила за веревкой и окружающим пространством, ее взгляд, отточенный годами поисков политических интриг, теперь искал трещины в палитре белого и синего. Именно она первой заметила странную деталь. – Эмма. Стой. – Что? – Там. У скалы. Это не лед. Они подошли ближе. У самого скального основания лежал вмерзший в лед скелет. Не человеческий. Крупный, с длинными ребрами и огромным черепом, увенчанным костяными наростами, похожими на корону. В пустых глазницах мерцали кристаллики льда. И между ребер, словно зажатое в каменных пальцах, лежало что-то, слабо мерцавшее собственным, не отраженным светом. – Дух из легенд, – прошептала Реджина, опускаясь на колени. – Охранник. Он не просто умер. Он… врос. Его магия и магия этого места стали одним целым. Эмма потянулась было к мерцанию, но Реджина резко схватила ее за запястье. – Не трогай! Это ловушка. Буквальная. Ты видишь узор на льду вокруг? Эмма присмотрелась. Лед вокруг скелета был испещрен тончайшими, едва видимыми трещинами, складывавшимися в сложный, гипнотический узор. – Проклятье? – Нет. Часовой механизм. Тронь артефакт – и лед разойдется, унося нас в ту же трещину, что и его. Это не агрессия. Это… тест. Место проверяет, достойны ли мы подойти. – И как мы это сделаем? – Эмма выдохнула, наблюдая, как ее пар повисает в воздухе. – Мы не возьмем. «Мы отдадим», — Она сняла рюкзак и, к изумлению Эммы, достала оттуда не аптечку и не еду, а маленький, плоский металлический футляр, потертый по краям. Ее пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, открывая его. Внутри, под защитой стекла, лежал не драгоценный камень, а детский рисунок. Грубый, сделанный фломастерами. На нем были три корявые фигурки: одна с желтыми штрихами волос (Эмма), одна в чем-то отдаленно напоминающем корону (Реджина), и между ними – мальчик, держащий их за руки. Внизу, кривыми, выученными буквами, было выведено: «МАМА, ЭММА и Я. НАША СЕМЬЯ». Генри. Ему было двенадцать. Это был первый рисунок, который он подарил им обеим, после того как правда восторжествовала, а границы между «злодеями» и «героями» окончательно расплылись. – Он вложил в это всю свою веру, – прошептала Реджина, и ее голос сорвался. – Всю свою детскую, чистую магию «должно-быть-так». Это… это была моя самая сильная защита. Долгое время. Сильнее любого щита. Эмма смотрела на рисунок, и ком встал у нее в горле. Она помнила тот день. Помнила, как Реджина, пытаясь сохранить невозмутимость, унесла рисунок в кабинет, а потом просидела, глядя на него, весь вечер. – Ты носила его с собой? Все это время? Здесь? – Я ношу его с собой каждый день с того самого момента, – призналась Реджина, не отрывая взгляда от трех нарисованных фигур. – Как талисман. Как напоминание, ради чего все это. Теперь он должен послужить иначе. Она медленно, с невероятной осторожностью, вынула хрупкий листок из футляра и протянула руку ко льду перед костяной грудной клеткой стража. И стала опускать рисунок. Как дар. Как самое ценное, что у нее есть. – Ради него, – четко произнесла Реджина, обращаясь уже не к Эмме, а к самой горе, к духу места. – Мы просим не для власти. Мы просим шанса. Сохранить это. Она положила рисунок на лед. Ничего не произошло. Секунду, другую. Эмма затаила дыхание. А потом лед под бумагой… не растаял, а принял ее. Беззвучно. Хрупкая бумага, не намокнув, словно растворилась, впиталась в вековую толщу, став ее частью. И следом, с тихим, похожим на глубокий, удовлетворенный вздох скрипом, костяные пальцы разжались. Мерцающий предмет – небольшой, похожий на зазубренный осколок горного хрусталя, внутри которого пульсировал мягкий, теплый свет – скатился к их ногам. Они не бросились его хватать. Стояли, глядя на пустое место, где только что лежал детский рисунок. В нем не было магии. Но в нем была вся их история. И ее приняли. В обмен на шанс. – Он… отдал его, – прошептала Эмма, и ее глаза блестели. – Генри. Он снова нас спасает. Реджина молча подняла осколок – «Сердце Фей». Он был теплым на ощупь. Тепло шло прямо в душу, заполняя пустоту угасания, но вместе с ним пришла и острая, сладкая грусть. Самый дорогой талисман был отдан. Но его суть – любовь к их сыну, ставшая мостом между ними, – осталась. И теперь она была вплавлена в эти древние льды. – Теперь, – голос Реджины был твердым, но в нем дрожали новые, непривычные нотки, – мы должны оправдать его жертву. Добраться до дома. И спасти его мир. Наш мир. Она спрятала кристалл, и ее взгляд, встретившись с взглядом Эммы, был полон той же решимости, что и в начале пути. Но теперь между ними была общая, выкованная во льдах боль, и общая, еще более явная цель. – Теперь, – сказала Реджина, пряча кристалл в самый глубокий внутренний карман, – нам нужно добраться до дома живыми. И я внезапно поняла, что хочу жить. Очень. Особенно теперь. В ее глазах, уставших и покрасневших от ветра, вспыхнул знакомый Эмме огонек. Не злобный, не высокомерный. Дерзкий. Живой. – Так что, шериф, веди. Выведи нас отсюда. У меня есть кое-что для нашего сына. И Эмма, кивнув, развернулась к обратному пути. Она шла не просто как проводник. Она шла как мать, у которой отняли часть ее сердца, чтобы дать шанс целому миру. И это придавало ее шагу новую, нечеловеческую силу, это, возможно, и было той самой изначальной магией, которую искал страж. Обратная дорога предстояла не менее опасная. Но они несли в себе не просто надежду. Они несли огонек. Им было что терять. И что беречь. Теперь – друг друга.