И падают звезды

Обратный путь с кристаллом был тем же, но гораздо труднее. Теперь они не карабкались вверх. Они спускались. И это, как с горечью отметила Эмма, оказалось в разы опаснее. Мышцы, привыкшие к подъему, дрожали от непривычной нагрузки, внимание, притупленное усталостью, то и дело пыталось уплыть, а за пазухой у них теперь горел тайный огонь – «Сердце Фей», которое ощущалось не как вес, а как давление. Тихое, постоянное, словно сердцебиение самой планеты. Первый же крутой спуск после ледника едва не закончился трагически. Реджина, проверяя опору, наступила на казавшийся прочным камень, покрытый невидимым слоем инея. Камень выскользнул. Ее нога дернулась в пустоту, тело рванулось назад. Эмма, шедшая первой и на страховке, почувствовала сильный рывок на веревке, завязанной на поясе. Ее собственные ноги, впившиеся в выступы, проскребли по камню, удерживая двоих. Сердце в груди оборвалось. – Держись! – выкрикнула она, даже не думая, голос сорвался на командный рев. Секунда. Две. Потом снизу донеслось сдавленное: – Я… держусь. Только мое достоинство, кажется, рухнуло в ту пропасть. Эмма, все еще дрожа от адреналина, фыркнула – звук, средний между смехом и рыданием. – Собери его потом, вместе с зубами, если не будешь осторожна! Шевели ногами, ищи опору! Десять сантиметров правее! И Реджина, повинуясь, нашла. Выбравшись на безопасный уступ, они сидели, прислонившись к скале, и тряслись не от холода. Реджина стянула свою разорванную перчатку – ладонь была стерта в кровь. – Великолепно. Теперь я как перезрелый фрукт. – Дай сюда, – буркнула Эмма, уже роясь в рюкзаке в поисках аптечки. Она обработала ссадину антисептиком (Реджина лишь резко втянула воздух, но не пикнула), и наложила повязку с таким сосредоточенным видом, будто проводила тончайшую хирургическую операцию. – Будешь как новенькая. Только не хныкай. – Я не хныкаю. Я выражаю праведное негодование по поводу коварства неодушевленных предметов, – гордо объяснила Реджина, но позволила ей закончить. И когда Эмма убрала аптечку, она не отняла руку сразу. Они посмотрели друг на друга. Страх еще витал в воздухе, но под ним было что-то твердое: мы справились. Снова. – Спасибо, – тихо сказала Реджина, наконец отводя руку. – За то, что не дала мне стать еще одним украшением для этого дивного пейзажа. – Не за что. Мне бы пришлось тащить твой рюкзак в одиночку, – отозвалась Эмма, поднимаясь и протягивая ей руку, чтобы помочь встать. – А он тяжелее, чем кажется. Реджина приняла помощь. Ее хватка была крепкой. – В нем, помимо прочего, лежит твоя доля шоколада. Учти это. Вечером они вышли к знакомому месту – той самой защищенной расщелине, где пережидали шторм. Было ощущение дежавю, только теперь их окружала не безудержная ярость бури, а тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Они молча ели ту же тушенку, пили тот же чай. Но тишина была иной. Не пустой, а… насыщенной. Общей усталостью, общим страхом, который они перебороли. – Жаль, что он исчез, – неожиданно проговорила вслух Эмма, глядя на огонь. – Рисунок. Я… я даже не успела его как следует сфотографировать. Реджина, сидевшая напротив, не поднимая глаз от кружки, ответила: – У меня есть фотография. В телефоне. Который, разумеется, не работает здесь. Но она есть. – Она помолчала. – А оригинал… он выполнил свое предназначение. Он был ключом. Не всякий ключ остается в замке после того, как дверь открыта. – Философствуешь, – заметила Эмма, но беззлобно. – Констатирую факт. Генри дал нам не бумажку. Он дал нам причину. И ее у нас не отнять. Даже если… даже если с «Сердцем» что-то случится. Они снова замолчали. Потом Реджина вздохнула. – Знаешь, что самое смешное? Я потратила кучу времени, пытаясь создать идеальное заклинание связи с Генри. Что-то изящное, мощное. А все, что потребовалось миру, – это детские каракули на листе формата А4. Это унизительно. – Зато эффективно, – ухмыльнулась Эмма. – Как мой нож. Некрасиво, но решает проблемы. Может, и нам стоит проще ко всему относиться. – К чему, например? – Реджина подняла на нее взгляд, и в свете костра ее глаза казались теплыми и глубокими, как тот кристалл. – Да ко всему, – Эмма развела руками. – К этим горам. К отсутствию душа. К тому, что у тебя волосы собраны в хвост, который сейчас больше похож на гнездо встревоженной птицы. – А у тебя на щеке грязь, – перебила Реджина, но уголки ее губ дрогнули. – И, кажется, ты начала храпеть прошлой ночью. Совсем чуть-чуть. Как бульканье чайника. – Ложь и клевета! – возмутилась Эмма, но тоже не смогла сдержать улыбку. – Ты просто мстишь за комментарий про волосы. – Возможно, – с легкостью признала Реджина. И вдруг ее выражение лица сменилось на задумчивое. – Ты права. Все проще. Мы здесь. Мы живы. У нас есть то, за чем пришли. И… – она запнулась, словно подбирая незнакомое слово, – и нет того, с кем бы я предпочла замерзать на этом проклятом камне, кроме тебя, Свон. Это было так неожиданно, так прямо, что Эмма на секунду остолбенела. Это не было признанием в любви. Зато было признанием в доверии, в уважении, в том, что их связь прошла точку невозврата, превратившись из вынужденного партнерства в нечто более глубокое и крепкое. – Да уж, – наконец выдавила она, чувствуя, как тепло разливается по щекам не от костра. – Комплимент, так комплимент. Прямо до слез. Почти. – Не обольщайся, – Реджина отхлебнула чай, скрывая лицо за кружкой, но Эмма успела заметить тот же румянец на ее щеках. – Я просто говорю, как есть. Ты упряма, шумна, ешь как лесоруб и совершенно не ценишь изящные метафоры. Но ты… надежная. В этом есть своя прелесть. – О, боже, – засмеялась Эмма, откидываясь на рюкзак. – «Прелесть». Прямо как в рыцарских романах. «Она была прелестна в своем упрямстве и надежности, а волосы ее пахли дымом и тушенкой». – Заткнись и ложись спать, – с улыбкой бросила Реджина, отставляя кружку. – Завтра нам предстоит пересечь тот самый выступ. Надеюсь, снег уже осел. Или нам крышка. В палатке, в кромешной тьме, где их дыхание вырисовывало призрачные узоры, они устроились привычно – спина к спине. Но через несколько минут Реджина повернулась на другой бок, лицом к спине Эммы. И Эмма почувствовала, как осторожно, почти невесомо, к ее спине подбиралось дыхание, а затем едва ощутимо прижался лоб. Эмма не шелохнулась. Просто прошептала в темноту: – Все в порядке? – Холодно, – так же тихо ответил голос у нее за спиной. – И… тихо. Слишком тихо после сегодняшнего. И тогда Эмма сделала то, на что никогда бы не отважилась раньше. Она нащупала руку Реджины и взяла ее в свою. Просто держала. Ладонь была холодной, пальцы – изящными и сильными. – Так лучше? Секунда молчания. Потом пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев, слабо, но уверенно. – Да. Лучше. Они не говорили больше ничего. Зато говорили о многом две сплетенные руки – одна со стертой в кровь ладонью, другая – с мозолями от веревки. Руки, которые дрались, которые работали, которые держали друг друга над пропастью. И которые теперь просто держались.