И падают звезды

Переход через тот самый выступ на обратном пути стал проверкой не на силу, а на стрессоустойчивость. Снег действительно осел, но под ним скрывался лед, коварный и почти невидимый. Они двигались с черепашьей скоростью, вбивая кошки в скользкую поверхность, их разговоры прекратились. Осталось только хриплое дыхание и скрежет металла о камень. И когда уже казалось, что худшее позади, и до спасительного поворота оставалось метров десять, с Эммой случилось то, от чего не застрахован никто: ее накрыла волна абсолютной, животной усталости. Ноги, уже много дней работавшие на пределе, вдруг стали ватными. Рука, держащая ледоруб, дрогнула. Она сделала шаг, и кошка не зацепилась, а скользнула, звякнув с издевательским звоном. Она не упала. Она замерла, вцепившись в инструмент и выступ скалы, но ее тело вдруг вспомнило, что у него есть предел, и этот предел был достигнут. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах поплыли темные пятна. Это был не страх высоты. Это был крах изнутри. – Эмма. – Голос Реджины прозвучал не сзади, а прямо у нее в ухе, твердый и спокойный, как скала. Она стояла в метре, надежно закрепившись, и ее веревка была туго натянута, принимая на себя часть веса. – Не двигайся. Дыши. Просто дыши. Я тебя держу. – Я больше… не могу, – выдохнула Эмма, и это признание было хуже любого падения. – Ноги не слушаются. – Они слушаются. Они просто устали. Как и все остальное. Сосредоточься на моем голосе. На мне. Больше ни на чем. И Эмма посмотрела на нее. Реджина стояла, освещенная косыми лучами заходящего солнца, ее лицо было бледным, но абсолютно собранным. В ее глазах не было ни капли паники или раздражения. Была та же уверенность, что и тогда, в первый раз, и она была направлена на Эмму. Это был взгляд командира, который не сомневается в своем солдате, даже когда тот споткнулся. – Шаг, Эмма. Один маленький, мерзкий, противный шаг. Правой ногой. Вот на этот выступ. Я знаю, ты его видишь. И Эмма, повинуясь не логике, а этому голосу, сделала шаг. Потом другой. И еще. Реджина не тащила ее, она была точкой отсчета. И метр за метром они преодолели последний участок, пока Эмма не рухнула на безопасную площадку, дрожа всем телом, как в лихорадке. Реджина опустилась рядом, ее дыхание тоже было сбившимся. Она не обнимала ее, не прикасалась. Просто сидела рядом, пока Эмма приходила в себя. – Спасибо, – наконец прошептала Эмма, глядя на свои трясущиеся руки. – Не за что, – так же тихо ответила Реджина. – Просто возвращаю долг. Только, пожалуйста, давай без таких сюрпризов дальше. Мое сердце, как выяснилось, не полностью окаменело, и оно не оценило этот прыжок в пропасть. Эмма слабо хмыкнула. – Постараюсь. Хотя не обещаю. Ты все еще тяжелее, чем выглядишь. – Это масса характера, дорогая. Она давит. К вечеру они спустились в зону, где уже чувствовалась разница – воздух стал легче, в нем снова пахло хвоей и влажной землей, а не ледяной стерильностью вершин. Они нашли ту же самую полянку у ручья, где останавливались на пути вверх. Это было как возвращение в прошлую жизнь. Разводя костер, Эмма все еще чувствовала глубинную дрожь – не холодную, а нервную. Сцену на выступе ее ум проигрывал снова и снова. И каждый раз ее спасал голос Реджины. Она украдкой смотрела на нее. Та, сняв верхние слои одежды, пыталась привести в порядок свои роскошные волосы маленькой расческой, и зрелище это было настолько несовместимым с окружающей дикостью, что у Эммы снова вырвался смешок. – Что? – Реджина насторожилась. – Ничего. Просто… ты здесь, в дебрях, делаешь прическу, как перед заседанием городского совета. – Порядок должен быть во всем, – с достоинством заявила Реджина, но тень улыбки тронула ее губы. – В отличие от некоторых, кто, кажется, собирается заночевать в одежде, пахнущей потом, дымом и страхом. – Это аромат победы, – с ложной обидой возразила Эмма, но все же полезла в рюкзак за чистой футболкой. – Хотя, наверное, ты права. Ночью, когда костер догорел до углей, а холод снова начал подбираться, они лежали в палатке. Было тихо. Слишком тихо. Эмма ворочалась, не в силах уснуть. Картинки пропасти танцевали у нее под веками. – Не спится? – тихо спросил голос из темноты. – Нет. В голове… все крутится. – Я знаю. Реджина повернулась. В свете луны, проникавшем сквозь ткань палатки, Эмма видела смутные очертания ее лица. – Знаешь, что я делала раньше, когда не могла уснуть от… неприятных мыслей? – спросила Реджина. – Творила еще больше неприятностей для других? – шутливо предположила Эмма. – Кроме этого. Я считала яблоки в своем саду. Каждое. Представляла его вкус, вес в руке, оттенок. Это… отвлекало. Занимало ум чем-то простым и реальным. – А сейчас? У тебя нет сада. – Сейчас, – Реджина сделала паузу, – я могу считать твои веснушки. У тебя их, на удивление, много. На носу. И вот здесь, на плече. Эмма почувствовала, как по ее коже пробежали мурашки, и не от холода. – Это не веснушки. Это последствия плохой экологии. – Неважно. Они есть. И они… милые. Слово повисло в воздухе, теплое и неожиданное, как поцелуй. «Милые». Никто и никогда не называл так Эмму Свон, шерифа, Спасительницу, брошенного ребенка, выросшего в жесткости. Она не знала, что сказать. И вместо слов ее тело решило за нее. Она повернулась и, в темноте, обняла Реджину. Брюнетка замерла. Потом ее руки сомкнулись, теплые и уверенные. – Эмма, – ее голос был всего лишь шепотом, в котором смешались вопрос и предостережение. – Мы… мы на краю мира. У нас есть миссия. – Я знаю, – так же тихо ответила Эмма. – И именно поэтому. Потому что завтра может не наступить. Потому что я сегодня чуть не сорвалась. И потому что единственное, что меня держало… это ты. Не просто веревка. Ты. Она не видела лица Реджины, но чувствовала, как та затаила дыхание. Потом в темноте послышался слабый звук – Реджина на секунду отстранилась и сняла резинку с волос. Шелковый каскад упал на подушку, пахнущий дымом и чем-то не похожим ни на что... – Тогда, возможно, нам стоит перестать притворяться, что мы спим спиной к спине только ради тепла, – прозвучал ее шепот, и в нем впервые зазвучала не саркастическая, а смущенная нежность. Эмма не ответила. Она просто потянулась навстречу. Их губы встретились в темноте, подтверждая все сказанное. Поцелуй был усталым и благодарным. В нем не было страсти всепоглощающего пожара – он напоминал тление костра, глубокий, надежный и способный согревать их всю долгую зимнюю ночь. Когда они разомкнулись, Реджина вдруг смущенно прошептала: – Это ужасная идея, – но ее губы скользнули по щеке Эммы к уголку рта. – Мы обе вымотаны, мы грязные, мы… – Заткнись, Реджина, – перебила ее Эмма, целуя снова, уже увереннее. И на этот раз поцелуй не был вопросом или благодарностью. Он был намерением. Глубоким, медленным, заставляющим забыть о холоде, усталости и всем мире за пределами этой палатки. – Просто… заткнись. Реджина послушалась, она ответила тем же, ее привычная сдержанность растаяла под напором чего-то более древнего и настоящего. Ее руки поднялись, чтобы обхватить лицо Эммы, пальцы вцепились в спутанные пряди волос у висков, нежно и в то же время требовательно. Когда потребность в кислороде стала острой, они разомкнулись, чтобы перевести дух. В темноте было слышно только их прерывистое дыхание. – Ты уверена? – прошептала Реджина, ее губы коснулись уголка рта Эммы, щеки, скулы. – Перестань спрашивать, – все, что прозвучало в ответ, и Эмма сама принялась расстегивать пуговицы на рубашке Реджины, ее пальцы, обычно такие ловкие, дрожали. – Просто… помоги мне. Их движения в тесноте палатки были неуклюжими, торопливыми, сопровождались глухим стуком локтя о свод и сдавленным смешком. Верхние слои одежды, пахнущие дымом, потом и холодом, были сброшены в ноги спальника. Холодный воздух коснулся кожи, заставив их обеих вздрогнуть и инстинктивно прижаться ближе, ища тепло уже не через ткань, а напрямую. Кожа к коже. Ощущение было ошеломляющим. Это была не просто близость. Под пальцами Эммы спина Реджины оказалась не мраморной и неприступной, а живой, теплой, с тонким рельефом мышц и родинкой под левой лопаткой. Реджина, в свою очередь, обнаружила, что плечи Эммы, всегда казавшиеся такими широкими и неуязвимыми в кожаной куртке, на самом деле были широкими, но кожа на внутренней стороне предплечья — невероятно нежная. – Ты вся… дрожишь, – прошептала Реджина, проводя ладонью по ее боку, чувствуя, как под кожей пробегает мелкая дрожь. – От холода, – соврала Эмма, зарываясь лицом в ее шею, вдыхая смешанный запах кожи, дорогих духов, почти выветрившихся, и дыма от костра. – Лгунья, – дыхание Реджины стало горячим у нее на ухе. Эмма издала тихий, сдавленный звук, когда губы Реджины нашли чувствительную точку у основания ее горла. Ее собственные руки скользнули вниз, исследуя изгибы талии, ребра, упругость бедер под тонким слоем оставшегося белья. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Они узнавали друг друга заново, на новом, тайном языке. Реджина была удивительно тихой, только ее дыхание становилось все глубже и прерывистее. Но когда Эмма, набравшись смелости, ладонью накрыла ее грудь, чувствуя, как резко участилось сердцебиение под тонкой тканью лифчика, из ее груди вырвался низкий, сдавленный стон. Этот звук, полный одобрения, был для Эммы как лучшая музыка. – Вот же ты… – прошептала Эмма, ее голос был хриплым от желания. – Всегда такая собранная. А внутри… вся горишь. – Ты… ты одна это видишь, – выдавила Реджина, ее тело выгнулось навстречу прикосновениям, потеряв всякую королевскую гордость. В ее уступке не было слабости — была сила иного рода, сила доверия, отданного без остатка. Руки Эммы, набравшись решимости, нашли пояс на штанах Реджины. Узел развязался в тишине палатки, звук неприличный и окончательный. Реджина не остановила ее. Вместо этого ее собственные пальцы вцепились в подол футболки Эммы, стягивая ее вверх через голову. На мгновение они разъединились, чтобы сбросить мешающую ткань, и холодный воздух обжег горячую кожу. Они снова прижались друг к другу, уже без преград. Кожа Реджины, всегда скрытая под строгими костюмами, оказалась бархатистой, как цветок. Эмма провела ладонью по ее ребрам, чувствуя, как под пальцами вздымается грудная клетка. – Эмма… – ее имя на губах Реджины звучало как молитва и проклятие одновременно. Ее руки скользнули вниз, к пояснице Эммы, впиваясь пальцами в упругие мышцы, притягивая ее ближе, пока их тела не слились в единую, дрожащую линию. Эмма ответила движением бедер, грубым, инстинктивным трением, от которого у них обеих перехватило дыхание. Она опустила голову, губы нашли тугой, заострившийся сосок на груди Реджины и взяли его в рот. Реджина застонала, ее спина выгнулась дугой, а пальцы впились в волосы Эммы, то отталкивая, то прижимая сильнее. – Черт… – прошептала она, и ее голос был хриплым, не ее собственным. Другая рука Эммы, скользнула между их тел, ниже, к животу Реджины, ощущая напряженные мышцы, а затем еще ниже. Реджина затрепетала всем телом, когда пальцы Эммы нашли через ткань нужное место, уверенно, со знанием женского тела, и начали рисовать медленные, давящие круги. – Боже… ты… – она не смогла договорить, потеряв дар речи, когда Эмма добавила давление. – Я всегда знала, что под всем этим шелком и сарказмом… – Эмма говорила, не отрывая губ от ее кожи, перемещаясь к другому соску, – …скрывается вот это. И все для меня. Этот вызов, эта дерзость, сказанная низким, хриплым шепотом, добила Реджину. Она с силой перевернула Эмму, поменявшись с ней местами, и теперь уже она оказалась сверху. – Замолчи, – приказала она, но в ее голосе не было привычной стати, только темная, густая страсть. – Твоя очередь слушаться. Ее поцелуй стал агрессивным, почти болезненным. Она кусала губы Эммы, затем спустилась ниже, оставляя влажные, горячие следы по линии челюсти, шее, ключицам. Когда добралась до груди Эммы, та закинула голову назад и глухо застонала, вцепившись пальцами в свод палатки над головой. Реджина не торопилась. Она исследовала ее тело как свою новую территорию – губами, языком, легкими укусами, находя каждую чувствительную точку: изгиб под грудью, пупок, внутреннюю сторону бедер. Эмма уже не могла лежать спокойно. Она извивалась под ее прикосновениями, ее бедра сами искали контакта, а пальцы запутались в темных волосах Реджины, направляя ее. – Реджина, пожалуйста… – ее голос сорвался на высокой ноте, когда губы Реджины были в сантиметре от того места, где жар почти достигал температуры кипения. – Умоляй, – приказал низкий голос у нее между ног, и горячее дыхание на влажной коже заставило Эмму вздрогнуть. – Пожалуйста… Ответом стал медленный, долгий, открытый поцелуй именно там, где она ждала. Язык Реджины был твердым, умелым и беспощадным. Она не просто целовала – она изучала, находила ритм, который заставлял Эмму кричать в сжатый кулак. Мир сузился до этой темной палатки, до этой женщины, делающей с ней невыносимо прекрасные вещи, до пальцев, вцепившихся в ее бедра. Эмма была на грани, ее тело выгибалось, когда Реджина внезапно остановилась. Она медленно поднялась, ее губы блестели в полумраке. В ее глазах, темных и бездонных, горел огонь триумфа и чего-то более глубокого – жажды. – Я хочу видеть твое лицо, – прошептала она, и ее пальцы, скользнувшие внутрь Эммы, были уверенными и абсолютно точными. – Хочу видеть, как ты теряешь контроль из-за меня. И Эмма закричала, уже не пытаясь заглушить звук. Ее ноги обвились вокруг талии Реджины, притягивая ближе, глубже. Реджина установила быстрый, жесткий ритм, ее большой палец нашел пульсирующую точку, и она наблюдала, как лицо Эммы искажается от нарастающего удовольствия, как ее глаза закатываются, а рот открывается в беззвучном крике. – Вот так… шериф Свон… – шептала Реджина, наклоняясь, чтобы поймать ее губы в поцелуй, поглощая ее стоны, чувствуя, как ее собственное тело отвечает дикой волной желания. – Ты моя. Эмма была с этим согласна. Спазм прокатился через нее, жгучий и всепоглощающий, вырывая из груди долгий, сдавленный крик прямо в губы Реджины. Она тряслась, вцепившись в нее, чувствуя, как пальцы внутри нее продолжают мягкие, продлевающие наслаждение движения, пока последние судороги не отпустили ее тело, оставив его тяжелым и невероятно расслабленным. Она едва приходила в себя, когда ощутила, как Реджина снимает с себя остатки белья, ее движения резкие, нетерпеливые. Эмма открыла глаза и увидела ее над собой – прекрасную, дикую, с горящими глазами, полными неподдельной, неконтролируемой жажды. – Мне это нужно… – начала Реджина, но Эмма уже потянула ее вниз, на себя. – Я знаю. Все, что захочешь. Они нашли положение– Реджина легла между ее бедер, их тела слились вновь. На этот раз не было медленного разогрева. Реджина была на грани, ее терпение лопнуло. Она нашла трение в точке, где их тела соединялись наиболее ощутимо. Эмма, все еще чувствительная, застонала от переизбытка ощущений, но обняла ее крепче, ногами притягивая ее ближе, помогая ей найти ритм. Реджина не закрывала глаза. Она смотрела в лицо Эммы, ища подтверждение, разрешение, и находила там не только желание, но и нежность, которая заставила что-то сжаться у нее в груди. Ее движения стали менее отчаянными, более глубокими, ищущими не только собственного облегчения, но и контакта. Эмма ответила ей, поднимая бедра навстречу, целуя ее плечо, шею, губы, шепча нежные, немного бессвязные слова. Когда оргазм накрыл Реджину, он был беззвучным, но оттого не менее мощным. Все ее тело застыло в напряжении, а затем содрогнулось в серии долгих, глубоких толчков. Она уронила голову на плечо Эммы, ее горячее дыхание обжигало кожу, а глухой, сдавленный стон вырвался из самой глубины ее горла. Они лежали так, сплетенные, тяжело дыша, пока мир не вернулся к ним: холод, жесткость земли под спальником, запах их тел, смешанный с запахом влажного нейлона. Первой заговорила Эмма, ее голос был хриплым и усталым: – Ну что… все еще думаешь, что это ужасная идея? Реджина слабо рассмеялась, ее дыхание щекотало кожу Эммы. – Ужасная. Безответственная. И, черт возьми, лучшая идея, которая приходила нам в голову за последние… триста лет. – Всего-то? – Эмма ухмыльнулась, проводя рукой по ее потной спине. – Не порть момент, Свон. Они постепенно пришли в себя. Вытерлись тем, что нашли под рукой –футболкой Эммы. Натянули обратно хотя бы часть одежды для тепла. И наконец устроились под спальником, уже не просто рядом, а в объятиях: Реджина лежала на боку, а Эмма прижалась к ней сзади, обвив ее рукой и прижавшись лицом к ее спине. – Мы вернемся другими, – тихо сказала Эмма уже почти во сне. – Мы уже другие, – поправила ее Реджина, чувствуя, как глаза закрываются сами. – И знаешь что? Мне это нравится. Последнее, что она ощутила перед тем, как провалиться в глубокий, исцеляющий сон, – это легкий поцелуй между лопаток и тихий, счастливый вздох у себя за спиной.