И падают звезды

Проснулись они не от крика птиц или солнечного луча, а от ледяного влажного воздуха, просочившегося под край палатки, и от онемевших от неудобной позы мышц. Эмма открыла глаза первая. Сознание вернулось к ней мгновенно, с четким кадром прошлой ночи. Тепло другого тела, прижатого к ней, было теперь не просто физическим фактом, а осознанным, молчаливым договором. Она не шевелилась, прислушиваясь к ровному дыханию Реджины. Оно было спокойным, глубоким – по-человечески уставшим и удовлетворенным. Сама мысль заставила ее слегка улыбнуться в подушку из свернутой куртки. «Удовлетворенная. Реджина Миллс». Постепенно стали проступать и другие ощущения: ломота во всем теле после вчерашнего срыва и долгого пути, легкая болезненность в местах, где пальцы Реджины впивались в ее кожу чуть сильнее необходимого, и странное, новое чувство легкости где-то в районе груди, как будто с нее сняли тяжелый, невидимый жилет, который она носила годами. Реджина пошевелилась, ее рука, лежащая на талии Эммы, непроизвольно сжалась, притягивая ее чуть ближе. Потом дыхание сбилось, и Эмма поняла – она тоже проснулась и сейчас осмысливает произошедшее ночью. – Доброе утро, – тихо сказала Эмма, давая ей время. – М-мгм, – прозвучал невнятный, сонный звук. Потом Реджина отстранилась на сантиметр, и Эмма почувствовала холод там, где только что было ее тепло. – И, судя по свету, не раннее. Мы проспали. В ее голосе не было паники, только констатация. И ни тени сожаления или смущения. Эмма повернулась, чтобы видеть ее. Реджина уже сидела, скрестив ноги, и собирала свои темные волосы в небрежный, но поразительно изящный узел. В полумгле палатки ее профиль казался высеченным из мрамора, но уголок губ был расслаблен, а на шее красовалось несколько заметных красных пятен. Эмма с удовлетворением отметила это. – Смотрится эффектно, – кивнула она в сторону следов. Реджина дотронулась до кожи пальцами, и на ее лице мелькнуло что-то вроде легкой, смущенной гордости. – Никто не увидит под водолазкой. А если и увидит… – Она посмотрела на Эмму, и в ее глазах блеснул знакомый огонек озорства. – Пусть думают, что это следы от… не знаю, горного йети. Суеверный маленький город обожает такие истории. Эмма фыркнула, садясь и начиная искать свою футболку. – Йети с такими-то губами? Сомнительно. – А кто сказал, что у йети не может быть соблазнительных губ? – парировала Реджина, отпихивая в ее сторону рюкзак. – Перестань болтать и одевайся. Сегодня нам предстоит самый долгий участок спуска. Я не хочу делать это в сумерках. Их обычный, колючий ритм общения вернулся, но теперь в нем не было стальных зазубрин. Была легкость, почти игра. Они собирались молча, но движения их были слаженными, без лишних вопросов. Эмма вскипятила воду на горелке для чая, Реджина свернула спальники с той самой педантичной аккуратностью, которую раньше Эмма находила невыносимой, а теперь – забавной и трогательной. Когда они уже почти были готовы выдвигаться, Реджина вдруг остановилась и положила руку на внутренний карман своей куртки– тот, где лежало «Сердце Фей». Ее лицо стало серьезным. – Оно… теплое. Не так, как вчера. Теплее. Будто… откликается. – На что? – насторожилась Эмма. – Не знаю. На наше… приближение к цивилизации? На общую цель? – Реджина пожала плечами, но ее взгляд был пристальным. – Или на изменение наших отношений. Наши чувства. Эмма подошла ближе, не касаясь кристалла. – Ты чувствуешь, как он влияет на тебя? – Нет. Только… спокойствие. Уверенность, что мы все делаем правильно. Раньше я полагалась только на себя. Теперь… теперь я чувствую, что правильно – это мы. И это. – Она похлопала по карману. – Сентиментальный вздор, вероятно. – Не вздор, – тихо сказала Эмма. – Просто другая магия. Более нудная, без спецэффектов. – И более требовательная, – добавила Реджина, и в ее глазах промелькнула тень той самой уязвимости, что была ночью. – Потому что теперь есть что терять. Не только город. Все. Они смотрели друг на друга, и в воздухе снова повисло невысказанное, огромное «что-то». Но время поджимало. Эмма первой отвела взгляд, потянув лямки рюкзака на плечи. – Тогда давай не терять. Ничего. Особенно друг друга на этой холодрыге. Я иду первой. Спуск по крутому желобу, забитому неустойчивыми камнями и мелкой щебенкой – действительно оказался адом. Каждый шаг вниз вызывал мини-лавину под ногами. Камни летели вниз с сухим, зловещим стуком. Они двигались по диагонали, короткими перебежками, прячась за редкими выступами скал. Разговаривать было некогда и опасно – только короткие, отрывистые команды: «Стоп!», «Беги!», «За мной!». И вот, на середине самого опасного участка, где склон был особенно крутым, а камни особенно скользкими, случилось неизбежное. Небольшая, но цепкая льдина, скрытая под слоем щебня, вывернулась под ногой Эммы. Она не упала, но ее нога неестественно подвернулась, и она с глухим стоном осела на камень, схватившись за голеностоп. – Черт! – сквозь зубы выдохнула она. Реджина, бывшая в паре метров выше, мгновенно замерла, оценивая обстановку. – Вывихнула? – Растянула. Точнее, надеюсь, что только растянула, – Эмма попыталась встать на ногу и тут же снова села, бледнея от боли. – Хреново. Очень хреново. Реджина медленно, с невероятной осторожностью, начала спускаться к ней, выбирая каждый камень для опоры. Ее лицо было очень сконцентрированным. – Не двигайся. Совсем. – Она добралась до нее, опустилась на колени и своими тонкими, сильными пальцами осторожно ощупала голеностоп поверх ботинка. Эмма зашипела. – Да, уже опухла. Нам нужно зафиксировать и двигаться дальше. Сидеть здесь – значит замерзнуть или быть снесенными лавиной. – Я не смогу идти здесь, – Эмма махнула рукой на склон. – Не здесь. Мы пойдем в обход. Видишь тот скальный гребень слева? – Реджина указала на узкий, но, казалось, более стабильный участок спуска. – Он ведет вниз, хоть и длиннее. Тебе придется опираться на меня и на ледоруб. Это будет медленно, больно и унизительно. Готова? В ее голосе не было ни капли сомнения или жалости. Была холодная, расчетливая решимость, которая действовала лучше любого обезболивающего. Эмма кивнула, стиснув зубы. – Да. Давай сделаем это. Реджина быстро и умело зафиксировала голеностоп эластичным бинтом из аптечки, ее движения были точными. Она знала, что делает, ведь растила сына-непоседу. Потом она взвалила свой рюкзак на спину, а рюкзак Эммы пристегнула спереди. – Что ты делаешь? Он слишком тяжелый для… – Тебе итак тяжело, не усугубляй, – отрезала Реджина, но в ее тоне не было злобы.– Теперь вставай. Опирайся на левый бок. Я буду твоей правой ногой. И начался самый медленный и мучительный этап их пути. Каждый шаг давался Эмме ценой жгучей вспышки боли. Она кусала губу до крови, чтобы не кричать, цепляясь за Реджину, которая несла двойной вес, но ее шаг оставался твердым, а хватка вокруг талии Эммы – неумолимо крепкой. Они не разговаривали. Только хриплое дыхание, скрежет кошек по камню и тихие ругательства Эммы. Через час они выбрались на относительно ровную тропу. Эмма была вся в поту, от боли и усилий, Реджина – бледной, но не дрожала. – Привал, – приказала Реджина, усаживая ее на валун и скидывая рюкзаки. Она достала воду и протянула Эмме. – Пей. Маленькими глотками. – Спасибо, – выдохнула Эмма, чувствуя, как дрожь пробирается к ней теперь, когда адреналин отступал. – Я… я задержала нас. Опять. – Очевидно, что ты сделала это специально, чтобы проверить мою физическую форму и силу духа, – сухо сказала Реджина, садясь рядом и принимаясь массировать собственное плечо. – Отчет: выносливость – удовлетворительно, раздражительность – на привычном уровне. Ты довольна? Эмма слабо улыбнулась. – Более чем. Ты… ты тащила нас обеих. И рюкзаки. – У меня был хороший стимул, – Реджина посмотрела на нее, и в ее глазах снова вспыхнуло то теплое, глубокое выражение, что было ночью. – Мне нужно вернуть тебя Генри целой. Ну, или максимально приближенной к целой. И… мне еще нужно с тобой кое-что обсудить. Когда мы не будем сидеть на камне посреди ничего. – Обсудить? – Эмма подняла бровь. – Это звучит зловеще. – Напротив. Это звучит… перспективно. Но для начала нам нужно добраться до низа этой чертовой горы. Можешь идти дальше, или нужен более длительный привал? Эмма потянула носом воздух. Пахло сыростью, хвоей и – ей показалось – далеким дымом. – Я могу. И… чувствуешь? Пахнет… кажется, дымом. Реджина тоже принюхалась, и на ее лице появилось первое за день настоящее, безудержное облегчение. – Костер. Значит, люди. Или, по крайней мере, место, где были люди недавно. Идем, Свон. Последний рывок. И они пошли. Теперь уже не в смертельной тишине вершин, а под сенью начавшихся сосен, по тропе, которая становилась все отчетливее. Боль в ноге никуда не делась, но ее притупила надежда. И крепкая, несгибаемая рука Реджины, на которую Эмма опиралась, была уже не просто опорой. Она была уверенностью, что путь домой, каким бы трудным он ни был, они пройдут вместе. И что в конце их ждет не просто спасенный город, а что-то новое и прекрасное.