Такие вот цветы

Сегодня — дата его смерти. Когда-то важная, когда-то болезненная, когда-то священная. Теперь — просто день. Ещё один бесконечно чёрный день в бесконечно чёрных трёхстах годах. Хэ Сюань даже не вспомнил бы об этом, если бы не резкая, пустая боль в груди — привычная, как тень. Но он не соизволил встать. И не пытался. Он не вставал с кровати уже двести пятьдесят лет. Последний раз он поднялся, просто чтобы закрыть окно — ветер раздражал. С тех пор он даже не смотрел в сторону света. Зачем? Он не видел смысла. Не видел будущего. Не видел даже ненависти — та давно угасла, как костёр в заброшенном храме.

***

Голод разъедал его, как кислота. Двести пятьдесят лет без еды. Чудовищно мало для бессмертного бедствия… и всё же достаточно, чтобы он начал медленно растворяться. Тело уже давно перестало быть телом. Черновод растёкся по кровати вязкой, почти жидкой массой, как смоляное озеро. Порой он просыпался — коротко, рывками, будто его ударяла волна штормового моря. Лепестки сознания вспыхивали — и гасли. Он хотел умереть. Хотел выгореть. Хотел исчезнуть. Но не мог. Каждый раз, приходя в себя на пару секунд, он чувствовал, как голод вгрызается в него. Как одиночество давит. Как тьма в душе начинает самоедать, но даже она не способна уничтожить демона полностью. Он уже почти перестал быть Хэ Сюанем. Лишь чёрная вода, тихо пульсирующая на простынях. Слабый отголосок сознания, дрожащий где-то глубоко внутри. Он всё ещё жил. К несчастью. Иногда, в самые редкие мгновения, он слышал далёкое эхо — будто кто-то пытался пробиться к нему через сотни закрытых дверей. Но он сразу уходил в сон, проваливался в чёрную пустоту, не желая слышать. Он не хотел, чтобы его нашли. Не хотел, чтобы его трогали. Не хотел просыпаться даже по случайности. Он ждал одной вещи — конца. И самое страшное было то, что конец не приходил.

***

Но вот наконец-то Хуа Чэн нашёл его. Не угадал — именно нашёл, а не случайно наткнулся. Он искал долго и упорно, так, как мог только тот, кто пережил слишком много вечностей и уже не привык сдаваться. Иногда он думал, что искать больше некого. Безликий — исчез. Черновод — тоже. Словно мир остался без своих бедствий, и остался только он — один непревзойдённый князь демонов, которому больше некому сказать даже «жив ли ты?». Но аура… Аура смерти, тягучая, холодная, бездонная — выдала убежище Хэ Сюаня, даже если сам Черновод хотел остаться растворённым в небытии. Хуа Чэн появился у входа в его укрытие и не напрягаясь разрушил все слои защиты Чёрного Князя. Печати треснули, как высохшая кожа. Тени рассыпались. Ледяной барьер просто рухнул. — Ты серьёзно думал… что я не найду? — тихо сказал он, входя внутрь. Внутри было слишком тихо. Слишком мертво. Воздух стоял, будто боялся шевельнуться. На кровати — или на том, что когда-то было кроватью — растекалась чёрная, вялая, липкая масса - чёрная вода. Хэ Сюань не спал. Но и не двигался. Вообще. Хуа Чэн подошёл ближе. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: Черновод не жил, он существовал — на силе инерции, на остатке проклятия, на той доле демонической природы, что не позволяет умереть окончательно. — Черновод… — позвал он тихо. И только тогда Хэ Сюань пошевелился. Не потому что захотел — просто тело среагировало на знакомый голос. Или то, что осталось от тела. Чёрная жидкость дрогнула. Поползла. Медленно, мучительно собиралась в очертания человекоподобной формы. С клочками тени вместо костей. С пустотой вместо дыхания. Он буквально по частям собирал себя. По каплям. По обломкам сознания. Через минуту перед Хуа Чэном стоял Хэ Сюань — но такой истощённый, что казался полупрозрачным. Он поднялся… или попытался. Колени дрогнули, ноги подкосились. Он едва не упал, потому что за эти годы разучился двигаться. Разучился держать равновесие. Разучился жить. Даже двигать конечностями . Хуа Чэн автоматически протянул руку, чтобы поймать его — но Хэ Сюань, всей силой воли которой у него оставалось, сделал шаг назад. Не гордый жест — просто инстинкт: «не прикасайся ко мне, не надо». Он стоял, пошатываясь, как тень после шторма. Тихо поднял взгляд. Глаза — пустые, мёртвые, тусклые. — Ты… нашёл, — прохрипел он, будто слова резали горло. Хуа Чэн посмотрел на него серьёзно, без привычного хладнокровия. — Конечно нашёл. Ты исчез — и мне стало слишком скучно. Да и… кто ещё у меня остался? — тихо ответил он. Хэ Сюань молчал. Он не мог придумать, что сказать. Не мог придумать, зачем его снова подняли. Он только чувствовал, как в груди впервые за сотни лет теплом отозвалось что-то… почти похожее на жизнь. Но он не верил этому теплу. И не хотел. — Отдай мне мой прах, — голос Хэ Сюаня впервые за века прозвучал не пустым, а живым, насыщенным злостью, почти рычанием. Он сам знал, что требование бессмысленно. Он знал, что сил нет. И что Хуа Чэн, конечно же, не подчинится. Хуа Чэн даже не моргнул. — Черновод, я забрал твой прах и не отдам. Он говорил спокойно, почти равнодушно, но за голосом стояло что‑то неизбежное, как судьба. — Теперь твоё существование зависит только от меня. И именно поэтому ты будешь жить. У Хэ Сюаня по позвоночнику прошёл ледяной холод. Слишком сильные слова. Слишком прямые. Слишком похожие на приговор. Он, бессмертный, привыкший к боли и мраку, вдруг ощутил… тревогу. Почти страх. Словно его ловили. — Тогда свали от меня, — процедил он, — и дай мне страдать в одиночестве. Вечность за вечностью. Год за годом. Но Хуа Чэн двигался иначе. Так, будто слышал сто слов, которых Хэ Сюань не произнёс. Он шагнул вперёд. Хэ Сюань инстинктивно отступил назад, и холодная каменная стена встретила его лопатки. Он сам не понял, почему отступает. Он — древний, сильный, привыкший к кошмарам. Он — тот, кого боялись. Но сейчас его тело, едва собранное, дрожало — не от холода. От того, что он не понимал намерений Хуа Чэна. Он попытался уйти в тень, раствориться, скользнуть в сторону — но физическая оболочка ещё не слушалась. Лепестки формы дрожали, как мокрые крылья. Хуа Чэн подошёл вплотную. Одним резким движением он прижал руки Хэ Сюаня к стене — не грубо, но так, что вырваться было нереально. Хэ Сюань даже не смог толком сопротивляться — тело предало в самый нужный момент, проскальзывая и теряя концентрацию. Он знал, что попытка бесполезна. Хуа Чэн смотрел на него так, как смотрят на редкое, ускользающее существо, которое слишком долго хранило себя под водой. — Ты слишком долго лежал и ждал смерти, — тихо сказал он, стоя так близко, что Черновод чувствовал его дыхание. — Я не позволю тебе исчезнуть. Хэ Сюань закашлялся — впервые за сотни лет. Не от слабости. От того, что внутри всё сжалось. Он не привык, что его держат. Он не привык, что его не отпускают. — Зачем… тебе это? — одними губами прошептал он. — Потому что, — Хуа Чэн наклонился чуть ближе, — ты — последний, кто остался. И единственный, кто ещё может понимать меня. И на секунду Хэ Сюань, тот, кто был готов умереть, кто лежал веками без движения, кто потерял всё, — ощутил, как мир под ним качнулся. Хэ Сюань попытался оттолкнуть Хуа Чэна ногами — резкий, отчаянный пинок, больше похожий на рефлекторный жест загнанного зверя. Но Хуа Чэн даже не шелохнулся. Его рука молниеносно перехватила обе ноги, прижимая к полу — легко, небрежно, будто это была не демонессенция Черновода, а просто тень. Черновод ощутил, как внутри всё кипит от ярости. Он, древние бедствие , превращён в беспомощную фигуру… за минуты. Каждая секунда унижения жгла. Хуа Чэн, напротив, смотрел спокойно. Его, похоже, устраивала эта отчаянная реакция — потому что реакция означала, что Хэ Сюань жив, что в нём ещё есть искра. И не дожидаясь ни слов, ни просьб, ни даже намёка, он резко поднял Хэ Сюаня за ворот и притянул ближе. — Хуа Чэн… не смей! — рванулся Черновод, но слабым телом он не мог ничего. В следующее мгновение Хуа Чэн затянул его в настойчивый и грубый поцелуй. И всё тело Хэ Сюаня пронзило ощущение чужой энергии — яркой, горячей, опасной. Хуа Чен отстранился разорвав поцэлуй. — Принимай, — тихо, почти рыча, сказал Хуа Чэн. — И перестань пытаться умереть у меня на глазах. И снова Хуа Чен заьащил его в поцэлуй Хэ Сюань выругался сквозь зубы, пытаясь оттолкнуть его хотя бы руками, но пальцы дрожали и скользили — силы не было. Он был полностью зажат — руки у стены, ноги прижаты, дыхание сбито. Положение всё хуже. И единственное, что он мог — это ненавидеть происходящее. Но энергия всё равно протекала в него. Нагло. Против его воли. Против его желания исчезнуть. Хуа Чен снова отстранился . Хэ Сюань скривился: — Прекрати… я не просил… — А я не спрашиваю, — ответил Хуа Чэн, не отводя взгляда. Хэ Сюань чувствовал себя связным, лишённым власти, и от этого ненавидел ситуацию ещё сильнее. Но остановить её он не мог.

***

Хуа Чэн наконец отпустил его. Связь оборвалась, поток силы прекратился, и Хэ Сюань — словно все сухожилия одновременно ослабли — по стене медленно сполз на пол, оставляя тёмные разводы на камне. Он сидел, тяжело дыша, будто его только что выдернули из глубины океана. Хуа Чэн стоял напротив, даже не выглядывая уставшим. Наоборот — в глазах блеснуло что-то насмешливое, живое, почти довольное. — Ну вот. — Он сложил руки за спиной, наклонив голову. — Теперь тебе точно не видать смерти. Придётся жить. Хэ Сюань вскинул взгляд — мрачный, ядовитый, разъярённый. — Ты тварь… — проговорил он, воздух давил на голос, но злость прорезалась. — Уже два раза мешаешь мне исчезнуть. ДВА. Разве тебе мало? — Нет, — совершенно спокойно ответил Хуа Чэн. — Я планирую тебя вернуть в жизнь, как ни странно. А то мне скучно. Хэ Сюань замер, глядя на него так, будто тот сказал величайшую дерзость за всю историю трёх миров. — …Скучно? Он моргнул, и в голосе появилась смесь неверия и ярости. — Скучно?! — Ты удержал меня от исчезновения… потому что тебе скучно?! Хуа Чэн пожал плечами, будто это было очевидно: — А что, звучит как хороший мотив. Ты исчез — и некому со мной ругаться. Некому бросать вызов. Некому быть… ну…хотя бы просто быть. Хэ Сюань опустил голову, зажимая руками виски. Силы, полученные от Хуа Чэна, медленно впитывались в него, словно горячая вода в ледяной сосуд. Это было мучительно. Это заставляло ощущать собственное тело. Заставляло чувствовать. — Я ненавижу тебя, — прошептал он, устало, но полно. — Знаю, — мягко кивнул Хуа Чэн. — Зато ты наконец что-то чувствуешь. Уже прогресс. Черновод поднял на него глаза. Глаза были не пустые — злые, обиженные, отчаянно живые. — Если бы я мог тебя убить… — Ты бы уже пытался, — легко перебил Хуа Чэн. — Но можешь пока просто думать об этом. Это тоже активность. Хэ Сюань зашипел, как кипящая вода: — Оставь. Меня. В. Покое. — Нет, — отрезал Хуа Чэн и присел рядом, упирая локоть в колено. Он улыбнулся легко, как делают только бессмертные, у которых слишком много времени. — Я тебя отсюда заберу. Хэ Сюань резко поднялся на локтях: — Даже не смей! — Да уже почти сделал, — невозмутимо заявил Хуа Чэн. — Ты думаешь, я тебя спрашивать буду? — Я не хочу жить. — А я хочу, чтобы ты жил. Они смотрели друг на друга — тень и огонь. Два бедствия, которые слишком устали, чтобы оставаться врагами, но слишком упрямы, чтобы смириться. — Разде… — Хэ Сюань хотел что-то ещё сказать, но язык сделал предательский скачок — сила Хуа Чэна всё ещё бурлила внутри, мешая собраться. Хуа Чэн чуть наклонился вперёд: — Собирайся. Я дам тебе пять минут. Потом унесу так, как есть. Хэ Сюань вздрогнул: — Ты не посмеешь. — Я уже посмел дважды спасти тебе жизнь. — Третье — вообще мелочь, — спокойно ответил Хуа Чэн.