Часть 6
3 декабря 2025 г., 09:07
Дверь тихо открылась, и Инь Юй вместе с двумя демоницами почтительно вывел Черновода обратно в главный зал.
Шаги Хэ Сюаня были медленные, тяжёлые — отчасти от слабости, отчасти потому, что он совершенно не хотел идти.
Хуа Че обернулся.
Его глаз спыхнул довольным огнём.
— Ну вот, теперь выглядишь живее.
Хэ Сюань молчал несколько долгих мучительных секунд. Его взгляд был пустым, но в этой пустоте плавала яркая, едкая бь.
И вдруг он резко поднял глаза — как ножом полоснул:
— Зачем?
В его голосе была злость, усталость, отчаяние и что-то почти похожее на ненависть — но не к Хуа Чену. К миру. К себе. Ко всему.
Хуа Чен ответил спокойно, словно речь шла о покупке новой мебели:
— Потому что мне одному будет скучно. Титул “единственный князь демонов” не такой уж хороший.
Слова были лёгкие.
Сказанные таким тоном, будто он приглашает знакомого на прогулку, а не вытаскивает древнее бедствие из трёхсотлетнего самоубийственного забытья.
Хэ Сюань сжал зубы.
Зрачки сузились.
— Развей ты мой прах. Уже.
Голос сорвался на шипение.
— И прерви наконец мои страдания.
Хуа Чен даже не моргнул.
— Нет.
Одно слово.
Ровное.
Твёрдое.
Невозможное, как запертая дверь на пути отчаянного беглеца.
Хэ Сюань замер.
Он будто хотел что-то сказать — выкричать, разрушить, вцепиться в него, попытаться хотя бы чем-то ответить.
Но сил не было.
И смыслов не было.
Он выдохнул — хрипло, почти бесшумно — и отвёл взгляд, как зверь, загнанный в угол, который слишком устал сопротивляться
Инь Юй с демоницами почтительно поклонились и вышли, прикрыв за собой дверь.
В комнате остались двое.
Красный цвет мягко переливался по стенам, но между ними висело нечто более густое, чем тень — молчание, полное злости и усталости.
Хуа Чен сел напротив, облокотившись на стол так, словно беседует со старым другом, а не с древним истощённым бедствием.
— Черновод, — начал он ровно, — ты же демон, обречённый на вечный голод. И не ел три сотни лет. Страдания стали хуже, да?
Хэ Сюань отвернул голову, губы скривились.
— Отвали от меня.
— А если я дам тебе еды? — всё тем же ровным голосом.
— Не надо.
— Не спрашивал, — тихо, почти весело сказал Хуа Чен.
Он просто протянул руку в пространстве — и в ладони появился парящий ароматный баоцзы, мягкий, тёплый, с тонкой паровой дымкой. Настолько тёплый и живой, что его запах ударил в нутро Хэ Сюаня сильнее, чем любые слова.
Хуа Чен поднёс еду почти к самому лицу Черновода.
— Бери. Ешь. Не помирай мне здесь.
Уголок губ Хэ Сюаня дёрнулся.
Не в усмешке — в ярости, в отчаянии, в отвращении к собственной слабости.
Но вечный голод прожигал его так долго, что боль стала частью его тела.
И сейчас эта боль рванулась вперёд — голоднее, чем гордость.
Он медленно, почти машинально поднял руку. Взял баоцзы.
На мгновение замер.
И откусил.
Первый кусок прошёл через горло как раскалённый воздух.
Второй — как спасение.
Третий — как удар в сердце.
Он и забыл, как это — не чувствовать голод.
Хотя бы на секунду.
Хуа Чен наблюдал за ним с лёгкой, довольной улыбкой.
— Ну вот, — сказал он, когда Черновод доел.
— Теперь тебя хоть узнать можно.
Хэ Сюань медленно поднял взгляд.
И впервые за всю сцену в его глазах мелькнуло что-то живое.
Не добро.
Не нежность.
Но чувство.
Слишком слабое, чтобы его назвать, и слишком сильное, чтобы игнорировать.
— …ненавижу тебя, — тихо выдохнул он, и голос дрогнул.
Но уже без силы.
А Хуа Чен только усмехнулся:
— Отлично. Ненавидь сколько душе твоей угодно.
