Belle

Наступил долгожданный день спектакля. В гримерке не было ни души, кроме Сугуру. Желания выходить к своим «коллегам по сцене» совершенно не было, поэтому он коротал оставшееся до спектакля время в гордом одиночестве, то и дело поправляя свой крайне неудобный наряд: черные капроновые чулки, так плотно сжимающие ноги, лопнули в нескольких местах, пуская длинные стрелки, которые уходили высоко вверх, теряясь во многочисленных подолах красной юбки; каркасный корсет сдавливал ребра, впиваясь в кожу, не давал нормально дышать; сверху, теперь уже небрежно, выбивалась белая атласная рубашка, слишком уж сильно оголяя грудь, ее рукава то и дело сползали с плеч, из-за чего Гето раздраженно, тихо ругаясь себе под нос, возвращал их на место, поправляя еще и волосы, которые он завил на бигуди, и теперь они то и дело лезли в глаза. Громоздкие золотые кольца и браслеты еще больше сковывали движения, а увесистые круглые серьги с многочисленными висюльками раздражающе бренчали при каждом повороте головы. Небрежно нанесенный макияж уже значительно размазался, поэтому сейчас Гето тщетно пытался исправить ситуацию: снова густо прокрашивал ресницы, аккуратно вырисовывал стрелки, пытался подвести губы красной помадой. И, конечно же, замазывал синяки — изюминкой его образа были два внушительных фингала, один, двухнедельной давности, уже почти незаметный, а второй совершенно свежий. — Блять! — вслух выругался Сугуру и поморщился от боли, старательно пытаясь замазать тональником последствие «стычки», произошедшей около получаса назад. «И снова все из-за него…»

*полчаса назад*

Финальная репетиция перед спектаклем заставляла даже самых распиздяйских распиздяев (то есть, всех из их горе-группы) волноваться. Сугуру, никак не мог совладать с голосовыми связками. Ранним утром голос, после недавнего пробуждения, на верхних нотах все время предательски срывался на хрип. Гето все старался насильно разогреть гортань, используя то до боли заученные распевки, то сигареты, но прекрасно понимал, что проблема была вовсе не в нем — женская партия, как ни старайся, не подходит для мужского голоса. К тому же, его тщетные попытки сконцентрироваться на партии то и дело перебивала Шоко, включая минусовки на полную, проверяя звук на микрофонах и колонках Все в их команде сегодня шло не по плану. Утахиме, уверенная в своих вокальных способностях, сейчас не репетировала, а бегала по гримерке, пытаясь собрать свой костюм, который чудным образом пропал, будто назло девушке, прячась в самый неподходящий момент. А у бедного Хайбары вообще постоянно крутило живот, он еле успевал петь в перерывах между походами в туалет. Нанами был, как обычно, тише всех, его волнение выдавали лишь подрагивающие пальцы, из которых постоянно выскальзывала партитура. Минут через пятнадцать вальяжно распахнулась дверь зала, впуская запыхавшегося Сатору. Бросив куртку, где пришлось, он сразу же принялся повторять так и норовившие ускользнуть из головы партии, запинаясь через слово. Каждый назойливый звук, раздававшийся сейчас в зале, цеплял нервы Сугуру, натягивая их до предела, а с появлением Сатору все окончательно вышло из-под его мысленного контроля. — ДА БЛЯТЬ! — громко выругался Гето, так что все его «коллеги по сцене» мгновенно обернулись. Сугуру же сейчас интересовал только Годжо. Казалось, сама их аура давила на всех присутствующих в зале, ведь напряжение и обида давно стали между ними третьим лишним. Он прыжком спустился со сцены и приблизился к нему. — Ты опоздал! — Гето, не сдерживаясь, отчитывал белобрысого. — Где тебя вообще черти носили? «Все эти гребаные две недели…» — в мыслях закончил фразу Сугуру. В эти слова он сейчас вкладывал не только свое негодование по поводу того, что Сатору, мягко говоря, «задержался» сегодня, но и все свое непонимание, накопившееся за время их «холодной войны». Ведь в тот день Сатору так и не вернулся домой. Вообще больше не появлялся в общежитии. Когда они сталкивались в университете, все сугурины попытки поговорить Годжо упорно игнорировал, спешно убегая после пар, а на репетициях спектакля выяснять отношения у них времени не было. Так и получилось, что Сугуру оставалось только гадать, где (и с кем) он все это время жил. — А тебе-то что? — огрызнулся в ответ Сатору. — Ты уж точно не горишь желанием меня видеть! — Это бред! — ярость в голосе Гето все нарастала. — Ты всю команду подводишь своими гулянками. — Чего?! — Сатору выпучил глаза. — Да ты вообще ахуел?! Все внутри у Сатору полыхнуло пламенем ярости. Ведь эти 2 недели были для него по-настоящему изматывающими: бессонные ночи, проведенные в изучении новых партий, ежедневные трехчасовые поездки на электричке, ведь он сам твердо решил, что ноги его больше не будет в общежитии, и, конечно же, обида, которая пожирала его изнутри. Он пытался свыкнуться с мыслью о расставании с Сугуру, но получалось у него, откровенно говоря, плохо. — Я сюда с другого конца города перся, — продолжал орать Годжо. — И неужели ты не мог ничего сделать без меня?! — Мне плевать! — ответил Гето совершенно ледяным тоном. — Слышать не хочу, от кого ты там перся через весь город! Сугуру чувствовал, как от собственной фразы нервно задергалось веко, а руки сжались в кулаки так, что ногти впились в нежную кожу ладоней. Последняя фраза Годжо окончательно вывела его из себя, и он более не мог сдерживаться, чтобы не переходить на личности. Ведь уже более недели он сдерживал в себе закипающий гнев, после того, как до него дошли слухи, которые распустил Сатору. А именно, что он теперь «крутой» и снимает квартиру со своим «другом». Гето все это время не мог ни с кем поделиться, как сильно его это выбесило, и мог лишь украдкой обсуждать с Шоко. Однако сейчас твердо решил высказать белобрысому все в лицо. — Я… — Сатору чувствовал, как все тело пробивает током от колких слов человека, по которому он все это время скучал больше всего на свете. В уголках стеклянных глаз начали собираться крохотные слезинки от накатывающих волнами эмоций. Все мысли о возможных оправданиях или извинениях сейчас снесло этой волной, оставив лишь бушующее море раздражения. Казалось, он сейчас и сам захлебнется в этих чувствах, если срочно не выплеснет их наружу. — Да пошел ты, Сугуру, — выкрикнул Годжо и с силой ударил Гето в глаз. Никто из присутствующих более не обращал и малейшего внимания на репетицию, ведь главное «шоу» теперь демонстрировали эти двое: Сугуру, пригнувшись, схватился за лицо, которое теперь пронзила острая боль от удара, а затем, воспользовавшись моментом, ударил Сатору в бок; тот резко вздохнул и согнулся пополам; Сугуру, не упуская ни секунды, выпрямился, схватив Сатору за растрепанные волосы и, удерживая его голову, со всей силы ударил коленом в нос. Годжо взметнул совершенно дикий взгляд на Гето. Кровь текла из носа алыми струйками, пачкая белую рубашку. Теперь белобрысый махал руками без разбора, не всегда даже попадая в Сугуру, однако все же успел нанести ему еще пару ударов. Первой в этом хаосе опомнилась Шоко, подскочив со своего места звукаря и направившись разнимать двух «влюбленных». Однако когда ей самой едва удалось увернуться от кулака Гето, девушка все же доверила разнимать их Нанами и Хайбаре. — Да отъебитесь вы! — прикрикнул Сугуру на удерживающего его запястья Хайбару. Хотя и ситуация вывела его из себя окончательно, драка помогла хоть немного успокоить напряженные нервы. Он с силой дернул руки, вырываясь из захвата одногруппника, и направился прочь. Нужно было срочно все перекурить. Сатору лишь смотрел ему вслед. По щекам ручьем стекали слезы, а глаза в полумраке сияли, словно потрескавшиеся глыбы льда. Оттолкнув от себя все еще удерживающего его Нанами, Годжо бегом бросился на выход из зала.