Belle

Занавес поднялся, открывая залу пятерых актеров, уже выстроившихся посреди сцены. Казалось, что в зале собралось гораздо больше человек, чем изначально предполагалось, ведь посмотреть на зачет по Актерскому мастерству пришли не только одногруппники, но и, будто бы, весь университет. Кто-то из студентов, которым предстояло сдавать зачет, даже пригласил своих родителей. Сатору уловил взглядом и своих. Сразу же отвел глаза, ведь не ожидал, что придется не красоваться перед родителями своей великолепной актерской игрой, а, скорее, весь спектакль думать о том, как бы ни заметили его разбитый нос. (Le temps des cathédrales) «C'est une histoire qui a pour lieu… “ — Нанами с все еще трясущимися руками начал. Свой спектакль они начали с совместного исполнения «Le temps des cathédrales», немного отойдя от оригинального сценария пьесы, ведь никого на роль Пьера Гренгуара у них не нашлось. «Paris la belle en l'an de Dieu…» — Хайбара подхватил следующую строчку, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал уверенно. На самом деле парень все это время лишь успешно уверял себя в том, что не волнуется и прекрасно справляется с ролью Феба. Сейчас движения были как назло скованными, а голос едва слушался обладателя. «Mil-quatre-cent-quatre…» — начал было Сатору, но так и не смог закончить строчку, ведь нос сразу пронзила боль от напряжения. Да и слова он, как обычно, забыл. «Histoire d'amour et de désir…» — куплет закончил Сугуру, который сейчас, казалось, был «якорем», удерживающим всю их команду на плаву. «Nous, les artistes anonymes…» — Утахиме мелодично протянула слова на высоких нотах, после чего кто-то в зале даже зааплодировал. «De la sculpture ou de la rime…» — Нанами наконец смог немного успокоиться. «Tenterons de vous la transcrire…» — Хайбара тоже уже настроился и даже приветственно помахал кому-то из зала. «Pour les siècles à venir…» — в голосе Сугуру сейчас особо эмоции не сквозили, однако он, все же, завораживал всех слушателей. И наконец, их голоса слились в унисон:

«Il est venu, le temps des cathédrales

Le monde est entré

Dans un nouveau millénaire…»

Зрители, поначалу наблюдавшие без особого воодушевления, теперь были в ступоре. Даже их одногруппники, тоже отрепетировавшие свои спектакли, не ожидали, что эта команда сможет подготовить такое гармоничное многоголосие и так умело захватить внимание слушателя. Вскоре изумление публики сменилось овациями, когда, постепенно сходя на нет, подошло к концу вступление. (Bohémienne) «Bohémienne, nul ne sait le pays d'où je viens, Bohémienne, je suis fille de grand chemin!» — Гето остался на сцене один, исполняя партию Эсмеральды. Партии на французском, заученные до каждого предлога, грациозные движения, отточенные до малейшего поворота головы — все это сопровождалось еще и первоклассной комбинацией хорошо выстроенного света и звука (спасибо Шоко) и заставляло зрителей, на отрываясь, смотреть на него. Как бы он поначалу ни открещивался от своей роли, сейчас, однако, нес ее с гордостью, игнорируя перешептывания, доносившиеся из зала. А доносилось оттуда многое… — А это че у них мужик в роли Эсмеральды?! — Ага… Это, кажется, Гето с третьего курса. — Вот это да! Какое… современное прочтение… «Похуй…» — думал Сугуру, все еще виляя бедрами и напевая партию, «мне даже нравится…» — за время репетиций он по-настоящему смог прочувствовать роль девушки-цыганки, поэтому сейчас мог полностью отдаться процессу. Нужно было лишь следить за тем, чтобы свет не слишком падал на правую сторону лица, ведь у него так и не получилось до конца перекрыть тональником синеющий фингал. — Ниче такая, — вновь донесся шепот из зала, — ну, девчонка, которая Эсмеральду играет. — Замутил бы с ней? — А то! «C'est écrit dans les lignes de ma main» — сейчас Сугуру не нужно было ни с кем взаимодействовать, и он был этому рад, ведь совсем скоро снова придется встретиться взглядом с… (Ces diamants-là)

«Fleur de Lys

Mes quatorze printemps sont à toi…»

«Phoebus ton coeur de jouvencelle est à toi

Tes yeux de tourterelles sont pour moi…»

Дуэт Хайбары и Утахиме заставлял Сатору нервничать все больше, ведь скоро ему вновь придется выйти на сцену. Вместо того, чтобы выдохнуть, он лишь судорожно листал партитуры, в попытках забросить в последний вагон слова партий, которые никак не хотели приживаться в его голове. А передохнуть хотелось безумно: неудобная сорочка из грубой ткани, низко подпоясанная, скорее походившая на мешок от картошки, была ужасно неудобной, хотелось все время поправлять ее, тянуть в разные стороны; подушка, примотанная изолентой к спине, как имитация горба, сейчас тоже раздражала, ведь от пота скотч так и норовил отвалиться; разбитый нос жутко болел, но все же дополнял небрежно нанесенный грим. Лишь изредка Годжо отрывал взгляд от надоедливых листков, чтобы заглянуть в кулису по другую сторону сцены. Сугуру намеренно уходил туда, чтобы лишний раз с ним не пересекаться, Сатору это знал наверняка, ведь все их вынужденные взаимодействия на сцене были и ему самому в тягость. Они оба актеры, и уж точно не могли жаловаться на совместную работу, однако никто и не собирался отрицать, что обоим некомфортно. Годжо сам старался теперь держаться как можно сдержаннее, чтобы ни в коем случае не запороть спектакль, ведь для него самого это было последним шансом. Он прекрасно видел, как его коллеги по сцене профессионально отыгрывали свои партии, а у него же все валилось из рук. Наверное, потому что на репетициях их мысли были заняты спектаклем, а не разборками с парнем. Годжо, хоть и печально, но радовался, что не все в их команде оказались такими же распиздяями, как он. И все же, иногда он смотрел на Сугуру более пристально… (Beau comme le soleil) «Il est beau comme le soleil Ma merveille, mon homme à moi» — сейчас Гето пел вместе с Утахиме. «Хватит!» — строго сказал себе Сатору, старательно пытаясь отвести взгляд. «Ведь он на тебя даже ни разу не посмотрел…» (À boire)

«Priez pour lui, pauvre pêcheur

Ayez pitié de lui Seigneur»

Сугуру старался не подавать виду, что бросает хоть малейший взгляд на происходящее на сцене, пока Нанами допевал свою партию, вновь уступая сцену Сатору. Гето не до конца себе в этом признавался, но он тихо восхищался тем, как Годжо смог все же перестроиться с роли, которую учил изначально, на совершенно новую, и теперь превосходно отыгрывал Квазимодо. В другой ситуации Сугуру, возможно, бы даже непринужденно посмеялся над своим парнем, но… «Кажется, я больше не могу называть его своим парнем…» — сегодняшняя драка действительно была для Сугуру неожиданной, и он уж точно не планировал ломать Годжо нос.

«Pitié pour le… eeee… Quasimodo

Qui porte …. dos

Tous le le le le le monde…

Et qui… je t’aime… l'amour… toujours…»

Сугуру все же усмехнулся, когда хоть немного вслушался в исполнение Сатору, а «исполнял» тот конкретно. Мелодия была исполнена прекрасно (все же, петь Годжо умел), однако осмысленностью текст похвастаться не мог — все слова Сатору, естественно, забыл, напутал и просто выдумывал. Сугуру догадывался, что по итогу зачета, за французский он получит точно не больше, чем «удовлетворительно». «Если б он хоть раз посмотрел на меня, я бы подсказал ему слова…» — подумал Гето. Близилась середина их сокращенного спектакля, а значит, совсем скоро у них с Годжо будет больше совместных сцен. Может, находясь на одной сцене, он сможет хоть немного подсказать непутевому Сатору. Сугуру встряхнул головой и быстро отбросил эти мысли подальше, ведь снова пора было выходить на сцену… (Belle) «Belle… belle…» — Сатору допевал свою партию, которая должна была плавно перетечь в совместное исполнение «Belle» с Нанами и Хайбарой. «Belle, c'est un mot qu'on dirait inventé pour elle…» — Годжо мог сейчас выдохнуть со спокойствием, ведь эту песню он знал хорошо, возможно, потому что успел разобрать ее с Сугуру еще до того, как они поссорились, а, возможно, потому что она часто попадалась ему в ТикТоке, вот и запомнил. Сейчас у него даже было время, параллельно с пением, наблюдать за Гето, который теперь тоже вышел на сцену. Размахивая подолом своей красной юбки он, покачивая бедрами, прошел мимо Сатору. Годжо провожал взглядом его образ, то протягивая к нему руки, то несмело отходя в сторону — это, конечно, было по сценарию, но сам он понимал, что все меньше руководствуется рациональными эмоциями. Ведь он действительно мечтал исполнить эту песню на сцене только для него, и неважно, какую роль Сатору сейчас играл сам. «И зачем я только это сделал…» — пронеслось в голове парня, когда он осознал, что не только он разглядывает Гето с таким пристрастием. Когда Сугуру подходил ближе к краю сцены в своем завораживающем танце, то сразу же провоцировал всплески оваций и воскликов из зала, где многие откровенно на него пялились. И Сатору злился. Злился, но не мог ничего сделать… «Ô, Lucifer! Ô, Laisse-moi rien qu'une fois Glisser mes doigts dans les cheveux d'Esmeralda…» — Годжо и правда сейчас начинало казаться, что он готов отбросить все свои обиды, ведь за все время их ссоры безумно скучал по его незабываемым чертам. «Elle porte en elle le péché originel La désirer fait-il de moi un criminel…» — сейчас Сатору пристально следил, как Сугуру обходит кругами Нанами, который исполнял партию Фролло. Годжо особо не разбирался в чужих партиях, но от последней пролетевшей фразы Нанами у него ревностно кольнуло в груди. «Страсть делает меня преступником» — сейчас Сатору было по-настоящему неприятно. Какая-то часть в нем все же твердила «успокойся, придурок, это же просто мюзикл», однако ему все настойчивее начинало казаться, что и коллеги по сцене теперь заглядываются на его парня. «Надеюсь… он все еще мой парень…» — Годжо вновь восторженно взглянул на Сугуру. Он впервые за все время спектакля обратил внимание на то, как грациозно двигался Гето, словно эта роль была создана только для него. Свет прожекторов падал так правильно на его утонченное лицо, а сам силуэт его был словно необузданный вихрь страсти, круживший по сцене и то и дело приковывающий к себе все скользящие взгляды. «Ô, Fleur-de-Lys! Je ne suis pas homme de foi J'irai cueillir la fleur d'amour d'Esmeralda…» — вот уже и Хайбара допевал партию Феба, но Сатору было откровенно все равно. Он едва смог вовремя вступить на совместном припеве, ведь от увиденного дальше почти забыл как дышать… Бархатная мгла, царившая в глубине сцены, сейчас словно отступила перед Гето, заливая его натиском пульсирующего искусственного света (Годжо искренне диву давался работе со светом и звуком, проделанной Шоко). Пара легких шагов вперед — и их «Эсмеральда» уже оказалась на краю сцены. Сугуру легко и изящно опустился на колени, а затем, раскинув руки в стороны, лег на спину, запрокинув голову, скидывая вниз длинные блестящие волосы. Ткань рубашки безбожно натянулась, а корсет сковал движения еще больше, поэтому поза его казалась еще более изящной, полной драматичного покоя. Сатору пристально следил взглядом лишь за тем, как аккуратно вздымается его грудная клетка, как отблески света падают на фарфоровую кожу.

«J'ai posé mes yeux sous sa robe de gitane

À quoi me sert encore de prier, Notre-Dame?»

Они пели вместе, и смотрели на Гето. Это было по сценарию. Однако Сатору сейчас позабыл о всяком сценарии. Он словно был прикован невидимыми нитями, готовый в любой момент оборвать их, сорваться с места и нестись к нему…

«Glisser mes doigts dans les cheveux d'Esmeralda

Esmeralda»

Зал взорвался овациями, когда свет на сцене медленно погас. (Ma maison c’est ta maison) Они наконец остались на сцене вдвоем. Весь спектакль обоим давалось это крайне тяжело, однако сейчас Сатору чувствовал, как все эмоции обиды и волнения отступают внутри. «Mon air, mon toit, mon lit C'est ma chanson, mon cri» — Сатору вкрадчиво исполнял свою партию. По сценарию ему нужно было взаимодействовать с Сугуру: подойти, взять за руку, а потом смущенно отпрянуть, и смотреть на него, петь только для него. «Et toi tu leur ressembles et tu me plais pour ça Même si j'ai peur de toi toujours quand je te vois» — второй куплет исполнял Сугуру. Он старался держать себя в руках и придерживаться образа, однако при каждом взгляде на своего спутника у Гето закрадывалось смутное сомнение, что Сатору сейчас не играет, а действительно изливает ему свои чувства. Это могло показаться глупым, но он был уверен, что все, что Сатору пел про «дом» и «уют», было его личной просьбой. «Вот идиот…» — думал Сугуру, наблюдая, с каким лицом Годжо обращается к нему. «Если б мы нормально поговорили, то давно бы уже снова жили вместе». Но сейчас Сугуру «отвечал ему». Мог отвечать только заученными фразами на французском, но в них ему хотелось вложить свой собственный смысл, ведь за эти две недели ему тоже осточертело возвращаться домой без него, пить кофе в одиночестве, ложиться в холодную постель. «Dans ma maison à moi» — пел ему Годжо. «Dans ta maison à toi» — отвечал Гето с ним в унисон.

Il y fait toujours beau

L'hiver il fait moins froid

L'été il fait moins chaud

Вновь овации, и лишь их протянутые друг к другу руки, несмело сцепившиеся кончиками пальцев, все еще касались друг друга. Свет вновь погас, и Сатору, отыгрывая неуклюжую походку горбуна, вернулся за кулисы. Дыхание окончательно сбилось от волнения. Он чувствовал себя так, словно вновь пережил тот день, когда впервые признался Сугуру в своих чувствах, и теперь внутри у него неистово бушевали самые противоречивые эмоции. — Эй, Годжо, — Сатору ощутил, как его толкнули в плечо. Подняв глаза, он заметил Хайбару, который шепотом обращался к нему. — Вы с Гето… ну… так классно отыграли! — А… спасибо, — выдавил Годжо, еще не до конца придя в себя. — Нет, ну серьезно! — все продолжал восхищаться Юу, размахивая руками. — Так ругаться, а потом так чувственно играть на одной сцене. Да у вас прям талант! Сатору хотел было ответить, но собственный голос не прозвучал, ведь со сцены уже доносилась следующая партия Сугуру… (Ave Maria païen)

«Ave Maria

Pardonne-moi

Si devant toi

Je me tiens debout»

Годжо устремил дикий взгляд на сцену, осторожно выглянув из-за кулисы, игнорируя Хайбару, теперь тянувшего его назад за костюм.

«Ave Maria

Moi qui ne sais pas me mettre à genoux

Ave Maria

Protège-moi»

Сугуру стоял на коленях посреди сцены. Его лицо теперь как никогда ярко освещал прожектор, отражаясь в стеклянных глазах, направленных куда-то вверх, выше занавеса, выше крыши, далеко в небо. Сугуру сидел в смиренной позе — на коленях. Брови его плотно прилегали к переносице, а руки сложены в молитвенном жесте. По щеке одиноко стекала горькая слеза. Из его уст лилась молитва, такая чистая и искренняя, что тронет сердце любого. Сатору затрясло. Казалось, что он сейчас вместе с Сугуру, да и вместе со всеми зрителями, прикоснулся к прекрасному. Все их перепалки и драки вмиг перестали иметь в его понимании всякий смысл, ведь смысл имеет только любовь. От гнетущего чувства, что ради своей обиды Сатору был готов забыть ее, ему становилось тошно. Хотелось рыдать, хотелось броситься к Сугуру прямо сейчас, игнорируя, что у них зачет в самом разгаре, хотелось прижать его к себе навечно.

«Veille sur mon amour et ma vie

Ave Maria»

Последующая часть спектакля прошла для них обоих как в тумане. Сатору едва удавалось вспомнить свои слова, тогда как Сугуру теперь тратил все силы на то, чтобы сконцентрироваться на образе. (Déportés) И вот уже посреди сцены расположился импровизированный эшафот. И грубая веревка уже затягивается на шее Гето. Сцена казни Эсмеральды была финальным аккордом их постановки, поэтому наиболее зацепила зрителей — из зала то и дело слышались восторженные и удивленные вскрики. Сугуру лежал неподвижно посреди сцены, стараясь дышать едва заметно. Его образ казался чистым, хрупким, почти незримым. Все звуки стихли, и лишь тяжелые шаги по сцене разрывали тишину. (Danse mon Esmeralda)

«Quand les années auront passé

On retrouvera sous terre

Nos squelettes enlacés

Pour dire à l'univers

Combien Quasimodo aimait

Esméralda la zingara»

Годжо упал на колени рядом с Гето, отыгрывающим мертвую девушку, и исполнял финальную партию Квазимодо. Сугуру ощущал, как собственное тело слегка приподняли, затем ненавязчиво потрясли. Сатору гладил его руки и прижимал к лицу.

«Laisser mon amour se mêler

A la lumière de l'Univers»

Гето чуть было не распахнул глаза от удивления, когда на его неподвижное лицо упала горячая слеза. Теперь он был уверен — Сатору не играет. Позже, Сугуру, конечно, не раз поднимет его на смех за то, что он, как наивный идиот, поверил в их спектакль, но сейчас это трогало его до глубины души. «Danse mon Esméralda…» — голос Сатору то и дело срывался, ведь внутри все будто бы разрывалось от горя. Сейчас он сожалел обо всем — что оскорбил Сугуру, что ударил его, да и что затеял их бессмысленную ссору. «Chante mon Esméralda…» — он уже не пел, а почти кричал и нервно тряс Гето за плечи. «Danse encore un peu pour moi…» — руки Сатору тряслись неистово, ведь ему начинало казаться, что тело Сугуру стало холоднее. «Je te désire à en mourir…» - Сейчас он осознал, насколько сильно любил Сугуру. Увидев, как Гето «умер», на сцене, он слишком сильно впечатлился, ведь столько всего еще не успел ему сказать… Все остальные слова в песне Сатору благополучно забыл. Захлебываясь в удушающих слезах, Годжо старательно пытался допеть, укладывая совершенно неподходящие слова на заученный мотив. «Je t’aime mon amour… je t’aime…» — сейчас он пел песню своего разбитого сердца. Сугуру чувствовал себя отвратительно. «Ладно он придурок, но я…» — сейчас Гето не мог смириться с тем, как Сатору убивается, ведь понимал, что большая часть вины за их нелепую ссору лежит на нем. Он уже считал мгновения до того момента, когда этот мучительный для них обоих спектакль наконец закончится. «Надеюсь, Шоко додумается опустить занавес пораньше…» «Mourir… pour…» — закончить строчку Сатору не смог и сорвался на истеричный плач. Рыдал громко и надрывно, пока потрепанный занавес предательски медленно опускался. Он прижимал тело Сугуру к себе, заливая его лицо слезами. Все продолжал всхлипывать, держа Гето в своих руках, когда плотные шторы уже закрыли сцену от посторонних глаз, а из зала доносились оглушительные овации и крики «Браво!». — Сатору, — Сугуру наконец открыл глаза и не отрываясь глядел на Годжо, положив руку на его мокрую от слез щеку, — ну хватит, все хорошо. — Сугуру… я… — охрипшим голосом отвечал Сатору. Закончить свою мысль он не успел, ведь Гето, чуть приподнявшись на локтях, притянул его к себе в страстный, такой долгожданный поцелуй. Сатору все еще не успел опомниться, когда Сугуру вскочил на ноги и, с силой потянув его за руки, потащил за собой в направлении гримерки.