Табор уходит в небо

      Дверь кабинета закрылась за спиной Марио с таким щелчком, будто захлопнулась крышка гроба. В огромной, тихой комнате остались только двое: герцог Ричард Окделл, стоящий у своего стола, и Рокэ, прижавшийся к стене у двери, словно пытаясь раствориться в тёмном дереве панелей.       Тишина давила, звенела в ушах. Рокэ видел, как герцог, не глядя на него, тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Потом тот повернулся. И Рокэ замер.       Всё, что он наобещал себе в дороге — драться, кусаться, умереть, но не подчиниться — растворилось как дым. Перед ним был не просто человек. Это была сама Власть. Высокая, холодная, одетая в тонкое, дорогое сукно, пахнущее воском, кожей и чем-то чужим, чуждым. Страх, липкий и всепоглощающий, сковал Рокэ по рукам и ногам. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от этого лица, в котором читалась усталость, раздражение и что-то ещё, чего он понять не мог.       Ричард медленно перевёл взгляд на него. Потом, не говоря ни слова, подошёл. Не резко, не угрожающе. Просто сделал несколько шагов и… наклонился так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       Этот неожиданный жест был хуже любой угрозы. Рокэ отпрянул, ударившись затылком о стену, но отступать было некуда. Он смотрел в лицо герцога с расстояния вытянутой руки. Так близко он не видел ещё ни одного благородного. Кожа была бледной, с лёгкими морщинками у глаз, сами глаза — серые, ясные, без намёка на ту похотливую искорку, которую он боялся увидеть. Но разве монстры не умеют прятаться? — Ты голоден? — спросил Ричард. Его голос был обычным. Низким, немного хрипловатым, но без злобы, без намёка на те слащавые или гнусные интонации, которые Рокэ подсознательно ожидал.       Вопрос был настолько простым, бытовым, что Рокэ словил ступор. Его мозг, готовившийся к насилию, к крикам, к борьбе, отказался понимать это. Он просто смотрел, широко раскрыв глаза, и молчал.       Ричард внимательно посмотрел на него, потом его взгляд скользнул по его худым, торчащим ключицам, по слишком большому, болтающемуся на тощем теле кафтану. — Пойдём, — сказал герцог, поднимаясь. — Тебя нужно покормить.       Он не ждал согласия. Просто протянул руку, не чтобы ударить или схватить, а… как будто для помощи. Рокэ инстинктивно отшатнулся. Ричард вздохнул, затем, не церемонясь, наклонился, обхватил мальчика под коленями и за спину и поднял на руки.       Рокэ ахнул от неожиданности. Весь он был лёгким, почти невесомым. Герцог понёс его через кабинет к двери, как носят маленьких детей. Это было так унизительно и так неожиданно, что Рокэ даже не подумал сопротивляться. Он застыл в его руках, чувствуя тепло и силу этих рук, и страх смешался с полной, парализующей растерянностью.       Ричард нёс его не в какие-то тёмные покои, а по главной лестнице вниз, в сторону кухонных помещений. Они прошли мимо нескольких слуг, те замирали и кланялись, а их взгляды, полные любопытства и… чего-то ещё, скользили по беспомощной фигурке в руках герцога. Рокэ хотелось провалиться сквозь землю.       На кухне пахло дымом, травами, тушёным мясом и свежим хлебом. Кухарка, дородная женщина с красным от жара лицом, увидев входящего герцога с ребёнком на руках, остолбенела. — Мэри, — сказал Ричард, ставя Рокэ на ноги, но не отпуская его плеча, будто боялся, что тот упадёт или убежит. — Нам нужно поесть. Что-нибудь сытное, но не тяжёлое. И молока.       Мэри кивнула, не задавая вопросов, и бросилась к плите. Через минуту на простом кухонном столе перед Рокэ стояла миска с густым куриным бульоном с овощами, ломоть тёплого хлеба с маслом и кружка парного молока. — Ешь, — сказал Ричард, отодвигая стул и садясь рядом. Он не ел сам. Он просто сидел и смотрел, как Рокэ, всё ещё в ступоре, уставился на еду.       Запах был настолько хорош, что живот Рокэ издал предательское урчание. Осторожно, как дикий зверёк, он взял ложку и отхлебнул. Потом ещё. Еда была горячей, вкусной, самой настоящей, не похожей на их таборную баланду. Он начал есть быстрее, почти жадно, забыв на секунду о страхе.       Ричард наблюдал молча. Потом тихо сказал: — Не торопись. Не подавись. Еды хватит.       Когда миска опустела, хлеб был съеден, а молоко выпито, Рокэ осмелился поднять на него глаза. Герцог смотрел на него всё с тем же спокойным, усталым выражением. — Теперь слушай меня, — сказал Ричард, его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Давай договоримся, мой хороший. Я не причиню тебе боли. Никогда. Если ты не захочешь — никто в этом доме не посмеет к тебе прикоснуться. А ты… а ты постараешься не бояться меня. Хотя бы не так сильно. Хорошо?       Он произнёс это не как приказ, а как предложение. Как просьбу. И в его глазах, когда он смотрел на Рокэ, не было лжи. Была та же тяжёлая, обречённая ясность, что и в кабинете. Ясность человека, который понимает, в какую грязную игру его втянули, и пытается найти в ней хоть какие-то правила, чтобы не сойти с ума.       Рокэ молчал. Он не знал, что сказать. Он не верил до конца. Но это предложение, этот странный, тихий голос, эта еда… они были первыми проблесками чего-то, что не вписывалось в картину ада, которую он нарисовал в своей голове. Он медленно, почти незаметно кивнул. Всего один раз. Ричард слабо улыбнулся. Улыбка была безрадостной, но в ней не было зла. — Вот и хорошо, — сказал он. — А теперь пойдём. Покажу тебе, где ты будешь спать. И завтра… завтра начнём учиться жить по-новому.       После кухни Рокэ повёл не сам герцог, а тот же слуга, что встречал их в коридоре. Мужчина представился как Элиас, главный конюх, но на время, видимо, исполнявший и другие обязанности. Он вёл Рокэ не вверх, по парадным лестницам, а вниз, по узкой, крутой винтовой лестнице, вырубленной прямо в толще стены. Воздух здесь пах сыростью, камнем и дымом от факелов, закреплённых в железных скобах. — Ты будешь жить с нами, внизу, — сказал Элиас, не оборачиваясь. Его голос был грубоватым, но без злобы. — Всем новым тут место внизу. Пока не заслужишь лучше.       Рокэ молча кивал, едва поспевая за его широкими шагами. «Внизу» оказалось огромным сводчатым помещением, похожим на пещеру. Это была общая спальня для слуг мужского пола. Вдоль стен стояли деревянные нары в два яруса, застеленные грубыми, но чистыми тюфяками, набитыми соломой. Посередине — длинный стол и скамьи. В дальнем конце горел камин, и возле него грелись несколько мужчин. Они перестали разговаривать, когда вошли Элиас с мальчишкой. — Новый, — коротко представил конюх. — Рокэ. Цыган. Герцог велел устроить.       Всеобщее молчание стало ещё гуще. Рокэ почувствовал на себе десяток оценивающих взглядов. В них не было открытой враждебности, но было настороженное любопытство и… что-то ещё. Что-то, что заставило его опустить глаза. Они знали. Все в этом замке, наверное, знали, зачем его привезли. И их молчание было красноречивее любых слов. — Ладно, хватит глазеть, — буркнул Элиас. — Ему место у стены, на нижних, рядом с Мартином. Мартин, проследи, чтоб не замёрз.       Из теней у камина поднялся коренастый, рыжеволосый мужчина лет тридцати с добродушным, обветренным лицом. — Будет сделано, — кивнул он и подошёл. — Пойдём, малец, покажу.       Он провёл Рокэ к свободному месту на нижних нарах. Тюфяк был толстым, одеяло — из грубой шерсти, но целым. На стене рядом висел крюк для одежды. Это было всё его пространство. И после вонючего, тесного фургона, где он спал, прижавшись к сёстрам, а зимой дрожал от холода под тонким, дырявым одеялом, это казалось немыслимой роскошью. — Туалет и умывальня — в конце зала, за перегородкой, — объяснил Мартин, указывая рукой. — Воду на утро приносят. Ужин — на кухне в семь. Завтрак — на рассвете. Работа у тебя какая будет — герцог, поди, решит. А пока ложись, отдыхай. С дороги-то, небось, устал.       Рокэ кивнул. Он не решался раздеться при всех, просто скинул потрёпанные сапоги и забрался под одеяло, не снимая кафтана. Ткань была грубой, но чистой и пахла солнцем и полынью — видимо, её сушили на травах от моли. Тепло от камина и от соседних тел медленно разливалось по залу. Слышался сдержанный говор, чей-то храп, скрежет точильного камня о нож.       Это было… мирно. Непривычно мирно. Никто не кричал, не плакал, не ссорился из-за последней краюхи. Никто не пялился на него с тем страшным, оценивающим взглядом, который был в таборе последние дни. Здесь на него смотрели как на нового, немного странного щенка, которого нужно пристроить, но в целом — не трогать.       Он лежал, уставившись в тени на потолке, и слушал непривычные звуки замка. Где-то далеко звякнула дверь, проскрипели шаги по камню, завыл ветер в бойницах. Его тело было сытым и тёплым впервые за много месяцев. Его не тронули. Ему дали место. Герцог сказал, что не причинит боли.       Но расслабляться было рано. Слова «мой хороший» и этот странный, почти отеческий тон… Монстры ведь тоже умеют притворяться, правда? Может, это всё игра. Чтобы он привык, доверился, а потом…       Он сжался под одеялом в комок. Нет. Он не позволит себя обмануть. Он будет настороже. Но пока… пока можно просто лежать. Греться. Слушать, как храпит Мартин на соседней койке. И чувствовать, как тяжёлый камень страха в груди понемногу, крошечными кусочками, начинает таять, уступая место новой, незнакомой и пугающей реальности — реальности, где его накормили, согрели и оставили в покое. Пока что.