Табор уходит в небо

      Марио вернулся в табор под вечер, когда последний багровый отсвет заката уже тонул в сизой мгле над болотами. Его тощая кляча плелась медленно, будто и она чувствовала тяжесть того, что везла на своей спине. Сам староста сидел в седле сгорбившись, не как победитель, а как человек, только что продавший душу — и не свою. Его ждали. Не у костров, не за ужином. Весь табор, от мала до велика, столпился на краю стоянки, у самой дороги. Молча. Без вопросов. Они смотрели на него, и в их глазах читалось всё: надежда, страх, и уже знакомое Рокэ ожидание приговора. Марио слез с лошади, бросил поводья подошедшему парнишке и, не глядя ни на кого, направился к своему фургону. Но пройти сквозь эту живую стену молчания было невозможно. — Ну что? — вырвалось у Алваро, который стоял в первых рядах. Его лицо было серым от бессонной ночи и страха за сына.       Староста остановился. Он обвёл толпу тяжёлым взглядом. — Остаёмся, — сказал он хрипло, и это слово повисло в морозном воздухе, как пар от дыхания.       Прошла секунда тишины, а потом по толпе прокатился общий выдох — не радости, а животного, бездонного облегчения. Женщины начали осенять себя знаком, кто-то заплакал. Мужчины переглянулись, и в их глазах на миг блеснула искра надежды. Но Марио поднял руку. — Не радуйтесь раньше времени. Цена есть. И она высока.       Он рассказал. Коротко, без прикрас. О том, что герцог принял «подарок». О том, что он оставил мальчика. А потом перешёл к условиям. «Не как цыгане. Как люди. Работа. Любая честная работа. Иначе — изгнание. За любой проступок — двойное наказание». Сначала его слушали в полной тишине. Сначала его слушали, переваривая главное: он взял мальчика. Это подтверждение слухов, такое явное, такое чудовищное, ударило по толпе второй волной. Радость за собственное спасение тут же натолкнулась на ледяную стену реальности. — Он… он его взял? — прошептала Долорес, и её голос сорвался. — Просто… взял? — Взял, — отрезал Марио, не глядя на неё. — Значит, слухи правда. Значит, твой сын сейчас… — Он не договорил, но все и так поняли. В воображении каждого всплыли самые мерзкие картины. Четырнадцать лет. Ребёнок. И богатый, могущественный извращенец, который теперь имеет над ним полную власть.       Радость на лицах сменилась гримасами стыда и ужаса. Мужчины опускали глаза, не в силах смотреть в лицо Алваро и Долорес. Женщины шептали молитвы то ли за душу Рокэ, то ли за отпущение собственного греха соучастия. — Работать? — хрипло перебил нарастающий гул дядя Диего. — Кто нас, чёртовых цыган, на работу возьмёт? Нас в деревнях псами травят! — А не найдём — всё равно прогонит! — крикнул кто-то с задних рядов. — Значит, мальчика зря отдали? Зря он там… терпит?       Последние слова прозвучали особенно громко. «Терпит». Это слово, висевшее в воздухе, связало их всех воедино — и спасителей, и палачей. Их выживание было куплено ценой того, что прямо сейчас, в нескольких милях отсюда, ребёнок из их табора подвергается бог знает чему. И они ничего не могли с этим поделать. Более того — они были виноваты. — Не «зря»! — вдруг крикнула пожилая Илга, её лицо исказила злоба. — Он жив! В тепле! Сыт будет! Лучше, чем здесь! А мы… мы тоже живы! Один за всех! Так всегда было!       Но её голос утонул в тяжёлом молчании. Логика «один за всех» работала, пока «один» был абстракцией. Теперь у этого «одного» было имя и лицо. Лицо Долорес, которая стояла, закрыв лицо руками, и беззвучно рыдала, её тело сотрясали спазмы. Алваро обхватил её за плечи, но сам смотрел в землю, его челюсть была сжата так, что вздулись жилы на шее. — Так что решайте, — закончил Марио, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталой горечи. — Кто хочет попытаться стать «человеком» в их глазах — завтра с рассветом идём искать работу. Копать, мести, пасти. Унижаться. Чтобы наш… наш подарок не оказался напрасным. Чтобы он там… — он сглотнул, — чтобы он там хоть не зря страдал.       Он развернулся и ушёл в свой фургон, захлопнув за собой дверцу. Толпа не расходилась. Люди стояли кучками, перешёптываясь. Взгляды, полные сострадания, вины и чёрной благодарности, скользили в сторону фургона Алва. Они были спасены. Но праздновать это спасение было невозможно. Оно было отравлено. Каждый, кто сейчас радовался тёплой постели и еде на завтра, помнил — всё это куплено ценой одной детской души, отданной в самые грязные руки. И эта мысль будет глодать их изнутри долгими зимними ночами. Они выиграли жизнь. Но проиграли что-то гораздо более важное. А их сын, брат, племянник Рокэ начал свою ночь в золотой клетке монстра, и от этого знания в груди у каждого леденело сердце. — Он жив, — прошептала она. — Тёплый и сытый, наверное. Это… это уже что-то. — Да, — хрипло согласился Алваро, глядя в сторону, где темнели башни замка. — Это уже что-то. А что будет дальше… видно будет.       Они стояли вдвоём в наступающих сумерках, а вокруг них табор, получивший шанс на жизнь, начинал свою самую трудную игру — игру в превращение. И главная ставка в этой игре, их сын, был теперь далеко, в каменных стенах, и его судьба висела на волоске, завися не только от милости герцога, но и от того, сумеют ли они, его родные, стать «людьми» в глазах этого мира. Ирония была горькой как полынь. Чтобы спасти одного, им пришлось отдать его. А чтобы вернуть его когда-нибудь к себе — им предстояло перестать быть теми, кем они были всегда.

***

      Рассвет застал табор уже на ногах. Но это было не привычное, сонное пробуждение перед долгой дорогой. Это была нервная, лихорадочная готовность к битве, исход которой никто не мог предсказать. Группы мужчин и женщин, одетых в своё лучшее (что всё равно выглядело жалко и чуждо), собирались у потухших костров. Их лица были напряжены, в глазах — смесь отчаянной решимости и животного страха.       Первая группа, во главе с дядей Диего, отправилась в ближайшую деревню — Нэрн. Деревня встретила их не колокольным звоном, а громким собачьим лаем и хлопающими дверями. Лавочник, у которого Диего попытался предложить услуги по починке заборов и крыш (цыгане были искусными жестянщиками), лишь брезгливо помотал головой, не открывая двери настежь. — Работы нет, — бросил он через щель. — И не будет. Убирайтесь, пока стражу не позвали.       У кузнеца дело зашло чуть дальше. Кузнец, здоровенный детина с лицом, обожжённым огнём, вышел, окинул их тяжёлым взглядом и спросил: — Цыгане? — Да, но мы хотим работать честно, — начал было Диего. — В прошлом году у меня три лошади пропали. Как раз когда ваш табор мимо шёл, — произнёс кузнец ровным тоном, и его пальцы сжались в кулаки размером с молот. — Пошли вон. Пока целы.       Они ушли, чувствуя на спине его ненавидящий взгляд. Попытка предложить себя в помощь на мельнице закончилась тем, что мельник запустил в них тухлым яйцом.       Вторая группа вместе с Алвой, двинулась в сторону небольшого городка у переправы. Там было больше народу, а значит, больше возможностей. Они пытались наняться разгружать баржи на пристани. Надсмотрщик, усатый толстяк в засаленном камзоле, долго и цинично их разглядывал. — Цыганская рожа — клеймо вора, — заявил он наконец. — Но разгружать — работа грязная, наших городских на неё не найдёшь. Плачу половину обычной ставки. И под присмотром. Один кошелёк пропадёт — всех до одного на виселицу. Согласны?       Пришлось согласиться. Унизительно, за гроши, под постоянным подозрением — но это была работа. Тяжёлая, изнурительная: таскать мокрые, скользкие мешки с зерном и тюки с шерстью по шатким сходням. Но в конце дня Алва и ещё трое мужчин держали в руках несколько медных монет — первые честно заработанные деньги в их жизни. Руки болели, спина ныла, но в груди у Алваро, помимо усталости, было странное, горькое удовлетворение. Он мог принести Долорес не украденную курицу, а кусок сыра, купленный на рынке. Это было что-то новое.       Третья группа из женщин и подростков пыталась предложить услуги на городском рынке: починить одежду, сплести корзины, погадать (хотя последнее было рискованно). С гаданием вышла промашка — местный священник, завидев цыганок с картами, поднял такой крик о «наваждении Чужого», что их едва не побили камнями. Зато две женщины, искусные швеи, смогли получить заказ на починку груды платьев от жены одного небогатого торговца. Торговец долго колебался, но его жена, практичная и бережливая, уговорила его: «Они шьют хорошо и берут дёшево. А если что — мы знаем, где их табор, найдём».       Вечером табор собрался не как обычно — у костров с разговорами и самогоном. Люди сидели кучками, усталые, подавленные или, наоборот, возбуждённые. Те, кому удалось найти работу, делились медяками, хвастались, но в их голосах не было радости — лишь усталая гордость выживших. Те, кому отказали или которых прогнали, сидели мрачно, глядя в огонь. — Нас ненавидят, — сказал кто-то в темноте. — Не как людей. Как падаль. — Но мы работали, — возразил Алваро, разминая ноющую руку. — Мы не украли. Мы принесли деньги. Может, со временем… — Со временем что? — перебил его Диего. Он был одним из тех, кого прогнали. — Со временем они забудут, что мы цыгане? Не забудут. Для них мы навсегда воры и похитители детей.       Последние слова повисли в тяжёлом молчании. Все вспомнили о Рокэ. О том, что именно он своей предполагаемой жертвой купил им этот шанс — шанс на унизительный, тяжкий труд, на жизнь под вечным подозрением.       Долорес, сидевшая рядом с Алваро, ничего не говорила. Она смотрела на маленький кусок сыра, купленный на первые деньги мужа, и её глаза были сухими и пустыми. Её сын там, в замке, платил за этот сыр куда более страшной ценой. Каждый медяк был полит его стыдом и болью. И эта мысль отравляла любое, даже самое маленькое, достижение.       Табор сделал первый шаг. Они попытались стать «людьми» в глазах мира, который их презирал. У некоторых получилось, у других — нет. Но даже те, кто добился успеха, не чувствовали победы. Они чувствовали лишь тяжесть нового ярма — ярма вечных чужаков, вынужденных заслуживать право не умереть. И тень мальчика, отданного в жертву, нависала над ними, делая каждый заработанный грош горьким, а каждое унижение — вдвойне болезненным. Они выживали. Но цена этого выживания росла с каждым днём.