Табор уходит в небо

      Следующий день начался как обычно. Подъём в предрассветной темноте, холодная вода, краюха хлеба. Но внутри Рокэ всё было иначе. Вчерашние открытия осели внутри тяжёлым, холодным камнем. Обида на Ричарда не испарилась, но теперь она была приглушена, смешана с почтительным ужасом перед безличной машиной закона, которую тот воплощал.       На утреннем занятии в библиотеке Рокэ не мог сосредоточиться. Он выводил новые буквы, но взгляд его то и дело скользил по рукам герцога. Эти пальцы вчера подписали приговор. Эти же пальцы неделю назад втирали ему мазь. Где грань? Её, похоже, не было. Была лишь целесообразность.       Ричард заметил его рассеянность. Закончив объяснять начертание буквы «Д», он отложил мел. — Мартин доложил, что вчера ты бросил коня на мальчишку и убежал, — сказал он ровно. — Объясни.       Голос был спокойным, без намёка на гнев. Но именно это спокойствие заставило Рокэ внутренне сжаться. Он не стал врать. — Я видел, как привезли моих… как привезли воров. Я испугался. Побежал сюда.       Он не сказал, что подслушивал. Не сказал, что ненавидел его всем сердцем. Ричард смотрел на него несколько секунд. — Испугался за них? Или за себя?       Вопрос был точным, как укол иглой. — За них, — прошептал Рокэ. — Ты знаешь, какое наказание они заслужили по закону? — Рокэ кивнул, глядя в стол. — И знаешь, какое наказание они получат? — ещё один кивок. — Тогда в чём вопрос?       Рокэ поднял на него глаза. В серых глазах герцога он не увидел ни вызова, ни злорадства. Только ожидание логичного ответа. — Они… они голодные были, — выдохнул Рокэ, понимая, насколько слабым звучит этот аргумент в этих стенах, пахнущих воском и властью. — Голод — не оправдание воровству, — ответил Ричард, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая усталость. — Это объяснение. Объяснение для того, кто хочет понять причину. Но закон карает следствие. Я дал твоему табору шанс не голодать. Они им не воспользовались. Ты понимаешь разницу?       Рокэ понял. Он понял это ещё вчера, из уст Уильяма. Но слышать это от самого Ричарда было совсем иначе. Это была не констатация факта, а что-то вроде урока. Сурового, беспощадного, но урока. — Понимаю, — тихо сказал он. — Хорошо. Тогда запомни ещё одно, — Ричард откинулся в кресле. — Сочувствие — не слабость. Но оно должно быть умным. Жалея вора, ты обижаешь того, у кого украли. Управляя землёй, нельзя принимать сторону. Нужно принимать решение. Часто — неприятное. Теперь иди. У тебя сегодня урок с Мартином. И если ты снова бросишь работу — наказание будет уже тебе. Понятно?       Не принимает сторону. Принимает решение. Эти слова звенели в голове у Рокэ, пока он шёл к Мартину. Он думал об Альберто, которого, возможно, уже секут плетьми у позорного столба. Думал о крестьянине, что лишился овец. И с ужасом понимал, что, окажись он на месте Ричарда, он бы не знал, что делать. Его чувства разрывали бы его на части. А Ричард… Ричард просто решил. Холодно, жестоко, но в рамках каких-то своих, чётких правил.       На тренировке Мартин был ещё суровее обычного. — Слышал, вчера нервы сдали? — бросил он, проверяя стойку. — Здесь, парень, нервы нужно в кулак сжимать. Как рукоять меча. Расслабляться нельзя. Ни на миг.       И Рокэ сжимал. Сжимал и физическую боль в мышцах, и душевную — от мысли об Альберто, от страха перед непонятным будущим, от тяжести нового знания о мире. Он вкладывал всё это в каждый выпад, в каждый блок. Сталь в его руках была проще. Она не требовала моральных выборов. Она просто должна была слушаться.       Вечером, когда он пришёл в общий зал, атмосфера снова была иной. Новость о приговоре цыганам уже облетела всех. Но теперь на Рокэ смотрели не только с брезгливым намёком. В некоторых взглядах читалось нечто вроде осторожного уважения. Или просто переоценки. Они видели, что он не пострадал. Что герцог, покарав его сородичей, его не тронул. Это делало его статус ещё более двусмысленным: не просто «любимчик», а кто-то, чьё положение прочнее, чем они думали.       Старый Берн, проходя мимо, кивнул ему чуть более почтительно, чем обычно. Эльза, раздавая ужин, положила ему в миску кусок мяса побольше, чем соседу. Это были мелкие, почти незаметные жесты. Но они говорили: система, частью которой ты, видимо, стал, признаёт тебя. И мы признаём систему.       Рокэ сидел над своей миской, но есть не хотелось. Он чувствовал себя незваным гостем на этом пиру, оплаченном болью его народа. Он ловил себя на мысли, что начинает понимать логику Ричарда. И это понимание пугало его больше всего. Потому что оно означало, что каменные стены замка растут не только вокруг него, но и внутри.       Новый день выдался таким же, как и предыдущие. Рокэ поднялся до рассвета, позавтракал чёрным хлебом с салом, помог Мартину разнести сено. Потом был урок в библиотеке — герцог объяснял, как буквы складываются в слоги. Рокэ с трудом продирался сквозь эту новую чащу знаний, но было легче, чем продираться сквозь собственные мысли. Внутри всё ещё стоял холодный осадок после истории с Альберто, но распорядок дня был безжалостным и немного спасительным.       После обеда его ждала конюшня. Сегодня предстояло почистить и смазать маслом целую гору сбруи — скучная, монотонная работа, от которой немели пальцы и спина, но зато отключалась голова. Он сидел на низкой скамье рядом с Ирвином, оба молча, с одинаковой сосредоточенностью втирали густое, пахнущее дёгтем масло в потёртые ремни. За окном моросил осенний дождь, стучавший по черепице крыш.       Всё было обыденно, почти мирно. Пока в конюшню не заглянул младший конюх Джон, паренёк лет шестнадцати, вечно суетливый и болтливый. Он нёс ведро с отрубями для жеребят и, проходя мимо, споткнулся о край скамьи Рокэ. Тот инстинктивно поднял руку, чтобы удержать падающее ведро, но не удержал — отруби рассыпались по грязному полу. — Ах ты, цыганская… — начал было Джон, но запнулся, увидев, что рядом сидит Ирвин. Он скривился, собирая совком рассыпанное. — Ладно, чёрт с тобой… Видно, устал, — пробормотал он уже без злости, но с какой-то странной, знающей усмешкой. — Небось, ночью недоспал. У нас-то работа, а у тебя… — он не договорил, лишь многозначительно хмыкнул, кивнул в сторону главного корпуса замка, где были покои герцога, и, подхватив ведро, поспешил прочь.       Слово повисло в сыром воздухе конюшни. Недоспал.       Ирвин не поднял глаз, продолжая водить тряпкой по уздечке. Но его челюсть чуть заметно напряглась. Молчание стало густым, как дёготь в ведре. Рокэ замер. Сначала он даже не понял. Потом смысл намёка вполз в сознание медленно, как ядовитая гусеница. «Недоспал». Потому что ночью был занят. Чем? Вопрос повис риторически. Все в замке знали чем, по их мнению.       Жар от недавней обиды за своих, холод от понимания закона — всё это разом сменилось новой волной, на сей раз леденяще-стыдливой. Ему намекнули. Прямо, грубо, без обиняков. Его статус «любимчика», «вещи», был не просто предметом перешёптываний — он стал частью языка, бытовой усмешки. В глазах слуг он был не человеком, уставшим от работы или тревог, а мальчишкой, который «недоспал» по самой очевидной и мерзкой причине.       Он посмотрел на свои руки, испачканные в масле и дёгте. В них не было ни красоты, ни изящества — только грубая сила и грязь. Но для других это не имело значения. Они видели не его руки, а то, для чего, как они думали, эти руки и всё остальное могло использоваться.       Ирвин наконец отложил уздечку. — Не обращай внимания, — глухо произнёс он, не глядя на Рокэ. — Джон — болван. Ветер в голове. Работу делай.       Это была та же отговорка, что давал Берн про Кита. «Не обращай внимания». Но как не обращать внимания, когда тебе прямо сказали, что думают о тебе? Когда твоё существование в этих стенах свели к одной, похабной функции?       Рокэ молча взял следующую уздечку. Пальцы его дрожали, и он сжал их так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал, как жгучий стыд поднимается к горлу. Но плакать он не стал. Слёзы были бы признаком слабости, а слабости здесь не прощали. Её использовали.       Он продолжал работу, механически втирая масло. Но обыденность дня была разрушена. Одно слово, один намёк — и стены снова сомкнулись, давящие и грязные. Теперь он понимал, что даже если Ричард никогда не тронет его, даже если он научит его фехтовать и читать, в глазах окружающих он навсегда останется тем, кем его назначили с первого дня: «подарком». И эта клеймо, оказалось, пахло не страхом или тайной, а чем-то гораздо более обыденным и отвратительным — похабной шуткой в грязной конюшне.