Табор уходит в небо

      Прошло ещё несколько недель. Осень окончательно вступила в свои права, закутав Надор в серые туманы и холодные дожди. Рокэ научился складывать буквы в простые слова. «Стол», «конь», «книга». Каждое прочитанное слово было маленькой победой, островком ясности в море неопределённости. Он всё ещё боялся Ричарда, но этот страх приобрёл сложный оттенок — в нём было и благоговение перед силой, и осторожная признательность за знание, и вечный, подспудный ужас перед непознаваемыми мотивами.       Однажды утром, после урока, где Рокэ наконец-то без запинки прочёл короткое предложение про охотника и лису, Ричард не сразу отпустил его. Он подошёл к большому сундуку у стены, откинул крышку и достал оттуда свёрток из мягкого льна. — Вот, — сказал он просто, положив свёрток на стол перед Рокэ. — Твоя старая уже в лохмотья превращается. А в библиотеке нужно выглядеть опрятно.       Рокэ развернул ткань. Внутри лежала рубаха. Не грубая сермяга слуг и не роскошная шелковая ткань знати. Это была добротная, плотная рубаха из небелёного льна, с крепкими швами и простым, но аккуратным вырезом. Такая, какую мог носить оруженосец или сын небогатого рыцаря. В таборе такая вещь была бы неслыханной роскошью.       У Рокэ перехватило дыхание. Первый в его жизни настоящий подарок. Не еда, не ночлег — плата за существование. А вещь. Новая, чистая, пахнущая солнцем и травами, в которой не было ничьих потов и несчастий. И дарил её не отец, не мать, а этот холодный, загадочный человек, который был его господином, учителем и главной загадкой его жизни.       Рокэ не думал. Инстинкт, глубокий, детский, пересилил всё: страх, настороженность, взрослое понимание сложности их отношений. В таборе, получив новую рубаху от отца, он бы тут же, радостно и не стесняясь, скинул старую и натянул новую.       Так он и сделал сейчас. Быстро расстегнул потёртую, грубую сермяжную рубаху, стянул её через голову и бросил на пол.       В глазах Ричарда, видевшего начало этого движения, мелькнуло мгновенное, острое недоумение, а затем — стальная готовность. Его тело, всегда контролируемое, чуть напряглось. Он видел, как мальчик обнажает худощавое, покрытое синяками тело. В голове у герцога, привыкшего к грязным намёкам и изощрённым попыткам подкупа, молнией пронеслась мысль: «Он благодарит. Так. Сейчас.» И язык уже готов был остановить, успокоить, чтобы раз и навсегда пресечь любые намёки на подобное…       Но в тот же миг он увидел лицо Рокэ. Не соблазнителя, не просителя милости. На лице мальчика была чистая, детская, почти сияющая радость от простого обладания новой вещью. Он уже тянулся к рубахе, как ребёнок к игрушке, совершенно забыв, где находится и перед кем стоит. И это зрелище — ребёнка, забывшегося в простой радости, — вызвало в Ричарде не гнев, а стремительную, почти физическую волну облегчения. Он неправильно понял. Никакого умысла, кроме детского порыва, не было. Его готовность резко сменилась, и в глазах вместо стальной решимости на мгновение отразилась та самая переоценка ситуации — и та самая странная растерянность перед этой невинностью.       И тут его взгляд встретился со взглядом Ричарда.       Герцог не двинулся с места. Его лицо оставалось непроницаемым. Но в его глазах — тех самых серых, ясных глазах — мелькнуло что-то. Не вожделение, не гнев. Скорее мгновенное, острое удивление. И затем — что-то вроде ледяной, стремительной переоценки ситуации. Он видел не слугу, не ученика, не объект сплетен. Он видел ребёнка. Худого, по-звериному ловкого, с рёбрами, проступающими под кожей, и с абсолютно искренней, невинной радостью на лице. Ребёнка, который забыл, где он и с кем. Это длилось долю секунды, но Рокэ успел это поймать. И в следующий миг до него всё донеслось.       Тишина библиотеки.       Холодок воздуха на обнажённой коже.       Взгляд Ричарда.       И собственное безумие того, что он только что сделал.       Кровь ударила ему в лицо, потом отхлынула, оставив ледяную пустоту. Он замер, рука, протянутая к рубахе, задрожала. Мысли пронеслись вихрем: «Я разделся. При нём. Сам. Добровольно. Тот, кто готов был убить его при первом намёке на прикосновение… Я сам…»       Ужас был таким всепоглощающим, что он не мог пошевелиться. Он стоял, ощущая каждый мурашек на своей коже, каждый вздох в тихой комнате, и ждал. Ждал, что сейчас произойдёт то, чего он боялся все эти недели. Ждал, что ледяная маска на лице Ричарда треснет, и проступит то самое, настоящее, чудовищное.       Но Ричард лишь медленно, очень спокойно, перевёл взгляд с его лица на брошенную на пол старую рубаху. — Оденься, — произнёс он своим обычным, ровным, лишённым эмоций голосом. — Здесь прохладно. И подбери за собой.       Он развернулся и подошёл к окну, словно изучая что-то в сером небе, давая ему уединение.       Рокэ, трясясь так, что он едва мог шевелить руками, натянул новую рубаху. Ткань была мягкой и тёплой, но он ничего не чувствовал, кроме всепоглощающего стыда и животного страха. Он поднял свою старую рубаху, скомкал её и, не зная, куда деть, прижал к груди. — Можешь идти, — сказал Ричард, не оборачиваясь. — И возьми это. — Он кивнул на старую рубаху. — Отдашь Мартину для тряпья.       Рокэ выбежал из библиотеки, едва не споткнувшись на пороге. Он бежал по коридорам, прижимая к себе грубый комок старой ткани, и новая рубаха обжигала его кожу, как раскалённое железо.       Всё смешалось внутри. Детская радость от подарка была раздавлена ужасом от собственной оплошности. Но был и другой, странный оттенок. Ричард не воспользовался моментом. Он даже отвернулся. Дав ему одеться. В его голосе не было ни намёка на ту грязную интонацию, что звучала в голосе Пола.       Рокэ не понимал. Ничего не понимал. Он чувствовал лишь, что границы между страхом, благодарностью, стыдом и ненавистью в нём окончательно стёрлись. Он был сбит с толку, унижен и спасён в один и тот же момент. И всё это — из-за простой льняной рубахи.

***

      Новая рубаха, после первых дней жгучего стыда, постепенно стала просто частью Рокэ. Она была удобной, тёплой и не рвалась при каждой работе. А ещё она оказалась своего рода пропуском. Не в высшие круги, конечно, а на задний двор за конюшнями, где по вечерам, если не было срочных дел, собиралась дворовая мелкота.       Здесь были сыновья конюхов, подмастерья кузнеца, младшие поварята. Дети слуг, лет десяти-тринадцати, чьи жизни были разменной монетой в хозяйстве замка так же, как и его. Они не слышали изощрённых намёков о его роли или, если и слышали, то не придавали им такого значения, как взрослые. Для них Рокэ был просто новым парнем — странным, молчаливым цыганёнком, которого герцог почему-то держит при себе.       Сначала они косились на него, но любопытство пересилило. А потом Пол, сын конюха, позвал его в игру. Игра была простой: нужно было кидать плоские камешки так, чтобы они, подскакивая, задели камешек противника.       Рокэ никогда в это не играл. В таборе были другие забавы: борьба, прятки среди фургонов, состязания в метании ножа. Но принцип — глазомер, ловкость, умение почувствовать силу — был тот же. После нескольких неудачных попыток он уловил суть. Его камешек, метко брошенный с непривычным, плавным заворотом кисти, отбил камень Пола в сторону. — Ого! — удивился тот. — Да ты ловкий!       После этого его приняли. Не в свою тесную компанию, где были свои шутки и тайны, но как допустимого участника. И вот так, вечером, когда замок тонул в сизых сумерках, Рокэ наконец-то мог быть просто ребёнком. Он гонялся с другими мальчишками, пытаясь отбить деревянный мяч, сшибался в потасовках за лучший камешек, смеялся их простым, грубоватым шуткам. В эти минуты забывалось и про Ричарда, и про сплетни, и про боль в мышцах от рапиры. Было только холодное дыхание осени, жар в щеках от бега и радостный крик: «Рокэ, пасуй сюда!»       Однажды, во время передышки, когда они сидели на брёвнах, сложенных у забора, самый младший из них, Вилли-поварёнок, спросил: — А правда, что тебя герцог читать учит?       Все сразу притихли, смотря на Рокэ. Для них грамота была чем-то вроде волшебства, уделом священников, писцов и, как ни странно, их собственного хозяина. Рокэ кивнул, смущённо. — Учусь. — И что, буквы знаешь? — не отставал Вилли. — Некоторые. — Напиши! — загорелись глаза у других. — Вот, на песке!       Они расчистили площадку на утоптанной земле. Рокэ, чувствуя странную гордость и неловкость, взял палку. Он вывел: «КОНЬ». Потом, подумав: «ХЛЕБ».       Мальчишки столпились, разглядывая закорючки, как руны. — Вау, — прошептал Пол. — Это и правда «конь»? — Правда, — сказал Рокэ и, поддавшись азарту, написал своё имя: «РОКЭ».       Они требовали писать ещё и ещё, тыча пальцами: «А как «меч»? А «стена»?» Он писал те слова, что знал, и радовался их немому восхищению. В этот момент он был не подозрительным любимчиком, а волшебником, открывающим тайны. И это было невероятно приятно.       Потом игра возобновилась, и волшебство сменилось азартом. Рокэ носился по двору, кричал, спорил из-за «застуканного» мяча. Его новая рубаха запачкалась в земле, на коленке протёрлась дырка от падения, но он не замечал этого. Он был счастлив. Просто, по-детски счастлив.       Когда прозвучал колокол, созывающий слуг на вечернюю трапезу, они разбежались. Рокэ, запыхавшийся, с сияющими глазами, пошёл к общему залу. Он чувствовал лёгкость, которой не знал с тех пор, как покинул табор. Пусть это было ненадолго. Пусть завтра снова будут уроки, намёки и страх. Но сейчас у него были грязные колени, сорванный голос и память о том, как другие мальчишки смотрели на него не с брезгливостью, а с интересом. И как он, наконец, мог быть среди них не изгоем, а просто ещё одним парнишкой, который умеет ловко кидать камешки и знает несколько волшебных знаков.