Табор уходит в небо

      Ричард провёл следующую ночь на краю своей же кровати. Он не раздевался, лишь скинул сапоги и камзол, оставшись в лёгкой рубахе и штанах. Спал урывками, чутко, как солдат у приграничья. Каждое движение или стон Рокэ заставляли его мгновенно открывать глаза. Он не давал мальчику повернуться на спину, осторожно, но твёрдо поправляя его сонное тело на бок, когда тот ворочался. Иногда, в полудрёме, его рука сама находила худую, горячую руку Рокэ и накрывала её, сжимая в ободряющем жесте. Сквозь сон он бормотал что-то невнятное: «Всё хорошо… спи… заживёт». Это были рефлексы, глубокие и неосознанные, как у отца у постели больного ребёнка. В них не было ни тени того, чего так боялся Рокэ. Была только усталая, безграничная ответственность и желание защитить.       Для Ричарда те поцелуи и шёпоты в телеге были выбросом адреналина и страха, мгновенной, искренней реакцией на чужое страдание. Они стёрлись из его памяти, как стирается крик в бою — важен был результат: ребёнок жив. Сейчас важнее было следить за дыханием, за жаром, не дать ране загноиться.       Рокэ же провалился в бездну боли и алкогольного забытья. В его памяти остался лишь калейдоскоп ужасных образов: ослепительная вспышка жара в спине, всепоглощающая агония, невыносимая тряска телеги, смешавшаяся с болью, и голос. Голос Ричарда, который в том хаосе звучал как что-то твёрдое, за что можно было зацепиться, но сами слова тонули в рёве собственных нервов. Ни поцелуев, ни прикосновений он не помнил. Помнил только, что его не оставили одного, что его везли, что потом было жгучее пойло в горле и новая, пронзительная боль при обработке раны. А потом — тёмная, тяжёлая пустота.       Он пришёл в себя медленно. Сначала до него дошло, что боль никуда не делась. Она стала другой — тупой, разлитой, пульсирующей жгучей волной по всей верхней части спины. Потом он ощутил непривычную мягкость под щекой — тонкое, прохладное полотно, пахнущее травами и чистотой, а не грубой шерстью и потом. Он открыл глаза.       Прямо перед его лицом была темно-синяя, расшитая серебряной нитью занавесь полога. Не потолок общей спальни. Он лежал на боку, укутанный до подбородка лёгким, но тёплым одеялом. Без рубахи. Осознание этого заставило его инстинктивно пошевелиться, и тут же боль в спине взревела, заставив его тихо ахнуть и зажмуриться. — Не двигайся.       Голос был знакомым, низким, и раздался прямо сзади. Рокэ замер. Память обрушилась на него обломками: кузница, падение, крик, руки, которые вытаскивали, телега… и этот голос. Он лежал в постели. Без рубахи. И голос Ричарда Окделла был прямо здесь, рядом.       Он не посмел повернуть голову. Он лежал, затаив дыхание, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле, заглушая даже боль. Где он? В покоях герцога? Почему? Что… что было ночью? Он ничего не помнил после того, как ему дали то жгучее питьё. Страх, старый, знакомый, но от этого не менее острый, пополз по его жилам, холоднее любой боли.       Шаги. Ричард обошёл кровать и встал перед ним, в поле его зрения. Герцог выглядел усталым, его лицо было бледным, тени легли глубоко под глазами. Но в его взгляде не было ни гнева, ни того странного, пугающего интереса, что Рокэ ловил ранее. Была сосредоточенная, деловая озабоченность. — У тебя сильный ожог на спине, — сказал Ричард просто, без предисловий. — Ты упал на горн в кузнице. Сейчас рана перевязана. Лекарь из деревни уже был, говорит, опасности для жизни нет, если не начнётся заражение. Ты пробудешь здесь, пока не сможешь ходить.       Его тон был таким же, каким он отдавал распоряжения по хозяйству. Сухим, прямым. Это, как ни странно, немного успокоило Рокэ. Это был язык, который он понимал. Язык приказов и фактов. — Я… я помню, — с трудом выдавил Рокэ, его голос был хриплым от долгого молчания и криков. — Больно. — Это будет долго, — констатировал Ричард. Он наклонился, взял со столика у кровати кувшин и налил в простую деревянную чашку воды. — Пей. Маленькими глотками.       Он поднёс чашку к его губам, и Рокэ, повинуясь, сделал несколько глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной. Ричард поставил чашку на место. — Сейчас принесут бульон. Тебе нужно есть, чтобы были силы. И ещё раз пропоют тебя отваром от боли. — Он помолчал, глядя на бледное, испуганное лицо мальчика. — Ты выжил. Это главное. Всё остальное — переживёшь.       Он сказал это не как утешение, а как констатацию тяжёлого, но неоспоримого факта. И в этой обыденности, в этой прагматичной заботе о его физическом состоянии, не было места тем кошмарам, которые мерещились Рокэ. Герцог заботился о своём повреждённом имуществе. Так же, как он заботился бы о раненой лошади или сломанном мече. И от этой мысли, как это ни парадоксально, Рокэ стало немного легче. Это было знакомо. Это было в рамках правил.       Он кивнул, не в силах говорить, и закрыл глаза, снова погружаясь в борьбу с болью. Но теперь в ней была хоть какая-то ясность. Он был ранен. Его лечили. Он в покоях герцога, потому что так удобнее. Всё остальное — плод его испуганного воображения. Он попытался ухватиться за эту мысль, как за якорь, пока новая волна тупой, жгучей агонии накатывала на него, заставляя стиснуть зубы.       Через несколько часов, после того как Рокэ выпил бульон и снова погрузился в тяжёлый, болезненный сон, он проснулся от тихого разговора у двери. Ричард говорил с кем-то из слуг, отдавая распоряжения насчёт мази и смены повязок. Потом дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо, если не считать потрескивания камина.       Ричард подошёл к кровати, сел в кресло и снова взялся за какую-то бумагу, но видно было, что он не читает, а просто держит её в руках, глядя в одну точку. — Несмотря на ожог, — внезапно, ровным голосом произнёс он, не глядя на Рокэ, — тебя следовало бы высечь. Игры у раскалённого горна — верх глупости. Правила безопасности существуют не просто так.       Рокэ, лежавший с закрытыми глазами, внутренне сжался. Вот оно. Начинается. Сначала забота, а теперь — расплата. Он ожидал этого. В его мире так и было: сначала подберут, накормят, а потом — удар. За то, что подвёл, испортил вещь, создал проблемы. И главная проблема сейчас была очевидна.       Он открыл глаза и, глядя в ту же синюю занавесь, тихо, сдавленно спросил: — Вы злитесь на меня из-за новой рубашки, да?       В комнате повисла абсолютная, оглушающая тишина. Даже камин будто притих.       Ричард медленно повернул голову. На его лице было выражение полного, немого непонимания. Словно он только что услышал вопрос не на языке людей, а на языке камней. Он смотрел на бледный профиль Рокэ, на его сжатые веки, и в его глазах происходила стремительная, болезненная переоценка всего.       Потом он издал короткий, резкий звук — не то смешок, не то стон отчаяния. Он отшвырнул бумагу, она упала на пол с шуршанием. — Боже всемогущий, — прошептал он, и голос его впервые зазвучал не ровно, а срываясь. Он встал, подошёл к кровати и наклонился так, чтобы Рокэ не мог не видеть его лица. На нём не было гнева. Было что-то гораздо более сложное: изумление, досада, и сквозь них — прорывающаяся, настоящая боль. — Ты… ты идиот. Полнейший, непроходимый идиот.       Рокэ замер, ожидая удара. Но Ричард не ударил. Он схватился за спинку кровати, его костяшки побелели. — Я не переживаю из-за рубашки! — его голос сорвался, став громче, грубее. В нём прорывалась та самая, обычно скрытая, ярость отчаяния. — Я куплю тебе десять! Сто! Целую лавку с рубашками, если хочешь! Я переживаю за тебя! За тебя, деревенщина дурная! Ты чуть не сжёг себе позвоночник! Ты мог умереть! Ты понимаешь это? Умереть! И мне было бы… — он запнулся, сглотнув ком в горле, и его голос снова стал тише, но от этого только пронзительнее, — мне было бы всё равно, сколько рубашек на тебе было!       Он выдохнул, отшатнулся от кровати и провёл руками по лицу. Он выглядел растерянным и уставшим, как после долгого боя. — Я злюсь, потому что ты был глуп. Я злюсь, потому что ты рисковал жизнью из-за дурацкой игры. И я злюсь, — он посмотрел на Рокэ, и в его взгляде снова вспыхнула та самая, сложная, мучительная нежность, — потому что я за тебя боюсь. Потому что мне не всё равно. Понял, наконец? Чудо ты моё несчастное. Выздоравливай. Просто… выздоравливай.       Он развернулся и ушёл к окну, спиной к кровати, словно не в силах больше смотреть.       Рокэ лежал, оглушённый. Слова обрушились на него лавиной, смывая все его построения, все страхи, связанные с рубашкой, с долгом, с вещью. В них не было логики хозяина. В них была чистая, неконтролируемая эмоция. «Мне было бы всё равно, сколько рубашек на тебе было». «Мне не всё равно». «Чудо ты моё несчастное».       Этот тон, эти слова… они не вписывались ни в одну схему. Они были как тот взгляд — непонятные, пугающие, но другие. Не несущие угрозы, которую он знал.       Он смотрел на спину Ричарда, сжавшегося у окна, и впервые в жизни почувствовал не страх перед наказанием, а странное, щемящее чувство вины. Не за испорченную вещь. А за то, что заставил этого холодного, железного человека бояться. И кричать. И называть его «чудом».       Он не понимал до конца. Но в душном, болевом тумане его сознания прорезалась тонкая, ясная ниточка: всё, что он думал о причинах заботы герцога, было неправдой. Реальность оказалась и страшнее, и проще. Она была в этом срывающемся голосе у его кровати. И от этого понимания стало одновременно легче и в тысячу раз сложнее.