Табор уходит в небо

      Следующие два дня прошли в томительном ожидании. Ричард строго следил за сменой повязок, кормлением и питьём. Брат Иларий приходил раз в день, осматривал рану, кивал одобрительно — заражения не было, ожог начал медленно, но верно заживать. Боль стала чуть менее острой, превратившись в постоянный, ноющий, зудящий пожар под кожей.       На третий день, после утреннего визита лекаря, Ричард принёс свежую баночку мази и новый рулон чистого полотна. — Повязку нужно сменить, — сказал он деловым тоном, но в его глазах читалась осторожность. — Будет больно, но терпи. Нужно, чтобы рана дышала.       Рокэ кивнул, сжимая зубы. Он уже привык к боли. Он лежал на животе, повернув голову в сторону, глядя на узор на каменном полу. Он слышал, как Ричард передвинул стул, как открыл баночку, и знакомый терпкий запах трав и мёда наполнил воздух.       Затем — прикосновение. Не грубое, не резкое. Пальцы Ричарда, тёплые и шершавые, легли сначала на здоровую кожу у края повязки, осторожно отклеивая старый лоскут. Потом они коснулись самой раны.       Рокэ вздрогнул, закусив губу. Было больно. Но не так, как при промывании. Это была другая боль — глухая, раздражающая. И сквозь неё пробивалось само ощущение прикосновения.       Оно было неожиданным. Не таким, как в библиотеке, когда те же пальцы обхватывали его руку, чтобы вывести букву. Не таким, как в кузнице, когда он, не чувствуя, тушил искры. Это было намеренным, методичным, но удивительно бережным. Ричард втирал мазь не просто так — его движения были круговыми, лёгкими, будто он стремился не просто нанести слой, а разогреть, улучшить кровоток, помочь коже затянуться.       И это было… приятно. Не в том смысле, в каком приятна ласка. Это было приятно, как глоток тёплой воды при жажде. Как тепло камина после мороза. В этом прикосновении не было ни намёка на обладание, на похоть, на силу. Была только забота. Практичная, эффективная, но именно забота. Пальцы двигались уверенно, знали своё дело, и в этой уверенности была какая-то странная безопасность.       Рокэ зажмурился, пытаясь разделить ощущения. Боль — да, она была. Но под ней, сквозь неё, проступало другое. Чувство, что о нём беспокоятся. Что его повреждённое тело не отброшено, как сломанная вещь, а это тело тщательно чинят. Что хозяин этих сильных, привыкших держать меч и подписывать приговоры пальцев, сейчас тратит своё время и внимание на то, чтобы ему, ничтожному цыганёнку, стало хоть чуточку лучше.       Ему было стыдно за эту мысль. Он не должен был наслаждаться прикосновениями хозяина. Это было опасно. Это была слабость. Но он не мог с собой совладать. Годы жизни, где прикосновения были либо случайными — толкотня в таборе, либо грубыми — подзатыльник отца, удар врага, либо несущими угрозу — все эти намёки в замке, — не подготовили его к этому. К простому, человеческому, целительному касанию.       Ричард закончил наносить мазь и принялся накладывать новую повязку. Его движения были точными, быстрыми. Он не сказал ни слова, полностью сосредоточившись на работе. Когда он закончил и закрепил последнюю складку полотна, его рука на мгновение легла на неповреждённое плечо Рокэ — твёрдо, ободряюще. — Готово. Сегодня выглядит лучше.       Он встал, чтобы унести использованные бинты и баночку. Рокэ лежал, не двигаясь, чувствуя, как тепло от мази и от того краткого касания на плече разливается по всему его телу, смешиваясь с остаточным жаром боли. Ему было страшно от этого нового чувства — не от страха перед насилием, а от страха перед этой нежной, прагматичной заботой, которая ломала все его представления о мире и о месте в нём. Быть вещью — понятно. Быть учеником — сложно, но можно. А быть… тем, о ком беспокоятся? Тем, чьё тело бережно лечат? Тем, кого называют «чудом» в приступе отчаяния? Это было неизведанной территорией, куда более пугающей, чем любая угроза. Потому что от угрозы можно защититься стеной ненависти или страха. А от этого… от этого не было защиты.

***

      Через пять дней брат Иларий объявил, что опасность миновала. Рокэ мог ходить, хотя спина по-прежнему ныла, а широкий, уродливый шрам под повязкой стягивал кожу при каждом движении. Ричард приказал переселить его обратно в общий зал слуг. — За тобой будут присматривать, — сказал он на прощание своим обычным, ровным тоном, уже скрывшим ту вспышку эмоций. — Не поднимай ничего тяжелее миски. Через неделю начнёшь потихоньку заниматься с Мартином — только растяжкой. Через две — вернёшься к обычным обязанностям.       Он не упомянул ни о каких поцелуях, ни о своём отчаянном шёпоте. Для него эти моменты были вычеркнуты, как неподобающая слабость, которую нельзя афишировать. В тот же день он уехал — какие-то дела в дальних поместьях, связанные с зимними запасами и налогами. Замок, лишённый его присутствия, сразу же стал другим — гулким, более расслабленным и полным шепотков.       Рокэ, вернувшись на свою койку, сначала почувствовал облегчение. Здесь было привычно. Здесь пахло людьми, а не лекарствами и герцогским мылом. Но облегчение длилось недолго.       Вечером, когда он осторожно сидел на краю своей койки, стараясь не задеть спину, к нему подошли Майлз и Пол. Они выглядели странно — не испуганно, как тогда в телеге, а возбуждённо, с горящими глазами, полными какого-то неприличного, подавленного любопытства. — Ну что, выздоравливаешь? — спросил Пол, садясь рядом. — Да вроде, — буркнул Рокэ. — Герцог-то тебя как отходил! — не выдержал Майлз, его голос сорвался на шепот. — Мы же видели! В телеге-то!       Рокэ насторожился. «Видели». Что они могли видеть, кроме его криков и того, как его увозили? — Ну? — спросил он, стараясь звучать равнодушно. — Да он же тебя… — Майлз оглянулся и ещё понизил голос, — целовал там! Всю дорогу! В голову, в уши… и что-то шептал… Мы думали, ты не выживешь, а он как над младенцем носился!       Слова ударили Рокэ, как обухом по голове. Он онемел. Целовал? Его? Ричард? Это… это невозможно. Он бы помнил. Он ничего такого не помнил! Только боль, только голос где-то рядом, но слова тонули в агонии. — Ты… ты что, — выдохнул он. — Не ври. — Клянусь матушкой! — горячо прошептал Пол. — Мы же рядом сидели! Он тебя на руках держал и прямо так… чмок-чмок. И в ухо что-то нашептывал. — Пол многозначительно подмигнул, и в этом подмигивании был весь тот грязный, понятный им мир. — Видно, уж очень ты ему… ну… дорог пришелся. После такого-то. Теперь уж точно под боком держать будет, небось.       Их тон был не злым. Они не издевались. Они констатировали, как констатируют факт природы: солнце встаёт, зимой холодно, а цыганёнка Рокэ герцог целовал в телеге. Для них это было окончательным, неоспоримым доказательством того, о чём все давно шептались. Все их страхи и догадки подтвердились самым наглядным образом.       Рокэ сидел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не помнил. Но они видели. Они не могли все трое соврать одинаково. Значит, это правда. Ричард целовал его. В голову. В уши. Шептал что-то. И они, и все, кто об этом узнает (а они уже наверняка рассказали), видят в этом только одно. — Я… я ничего не помню, — тупо пробормотал он. — Ну да, тебя же колбасило, — с пониманием кивнул Майлз. — Ничё, вспомнишь. Главное — жив остался. Да ещё и в такой милости. — Он хлопнул Рокэ по плечу (тот вздрогнул от боли и от прикосновения), и они отошли, оставив его в полном, оглушающем смятении.       Весь следующий день был адом. Взгляды слуг, которые и раньше были многозначительными, теперь стали откровенно оценивающими. Некоторые смотрели с брезгливым презрением, другие — с подобострастным страхом, третьи — с циничным любопытством. Шёпоты за его спиной стали громче, отрывистее. Он ловил обрывки: «…целовал, говорят, на людях…», «…ну, теперь понятно, зачем его выхаживали…», «…мальчишка-то, гляди, ничего, видный будет…».       Даже старый Берн, подававший ему миску с похлёбкой, избегал смотреть в глаза. Эльза краснела и бормотала что-то невнятное. Даже Мартин, когда Рокэ пришёл в конюшню просто посидеть (работать было нельзя), хмыкнул и сказал: «Что, барские хоромы надоели? Возвращаешься к нам, грешным?» — и в его голосе не было добродушной насмешки, а была какая-то новая, неприятная острота.       Рокэ сидел на своём тюфяке, обхватив голову руками. В нём бушевала буря. С одной стороны — ужас и стыд. Его теперь точно считали любовником герцога. Эти поцелуи на людях сделали все сплетни явью. Он был опозорен навсегда. С другой стороны — полная потерянность. Он не помнил этого! Он не чувствовал в тех прикосновениях (которые помнил — при перевязке) ничего похотливого. Но факт, свидетели… Они лгали? Зачем? Нет, они говорили правду.       И тогда в нём начал пробиваться третий, самый страшный росток. А что, если… что если Ричард действительно? Нет, не так. Что если эти поцелуи были частью той же странной, непонятной заботы, что и мазь, и слова «чудо ты моё»? Что если для герцога это не было «тем самым», а было… чем-то иным? Чем-то, что эти люди вокруг просто не способны понять, потому что никогда не видели, чтобы кто-то так заботился о ком-то не из своей семьи?       Но эта мысль была слишком опасной, слишком сложной. Проще было поверить в простой, грязный мир сплетен. Он в нём жил. Он его понимал.       Он лёг, уткнувшись лицом в подушку, стараясь не давить на спину. Завтра Ричард вернётся. И ему, Рокэ, придётся смотреть ему в глаза, зная то, чего он сам не помнит, но что теперь знают все. И что, чёрт возьми, он должен делать с этим знанием? Спросить? Сказать: «Мне сказали, что вы меня целовали. Это правда?» Это было немыслимо. Молчать? Но тогда он навсегда останется в их глазах тем, кем они его теперь считают.       Он был в ловушке. Между памятью, которая отказывалась работать, свидетельствами, которые нельзя отрицать, и своим собственным, смутным, пугающим ощущением, что правда лежит где-то посередине, в каком-то третьем, неведомом ему измерении. А вокруг — стены замка, полные шёпотов, которые теперь звучали для него как приговор.