Табор уходит в небо

      Второй вечер в таборе выдался тихим. После ужина РокЭ сидел у костра, наблюдая, как младшие сёстры пытаются поймать светлячков. Он был тих и замкнут, и эта тишина была другого рода — не подростковая угрюмость, а тяжёлая, взрослая отстранённость. Он отвечал на вопросы односложно, взгляд его часто уходил куда-то вдаль, к тёмной воде озера, а пальцы то и дело нащупывали гладкую поверхность шпилек, которые он, по старой привычке, не надел здесь.       Мать наблюдала за ним исподтишка, пока штопала старую рубаху. Её чёрные, словно прожжённые дымом глаза, ничего не упускали. Отец сидел рядом, потягивая самодельный самогон и перебрасываясь редкими словами с Энцо. — Что, Герцог, — начал Энцо, хитро прищурившись, — не в духе? Или наш костёр не так пахнет, как барский камин?       Рокэ лишь пожал плечами. — Всё нормально. — Нормально? — фыркнула Долорес, не отрываясь от штопки. — Смотрит, будто на похоронах. Или тебя там, в каменном гнезде, плохо кормят? — Она бросила на него быстрый взгляд, оценивающий, как всегда, его физическое состояние. Он выглядел здоровее, чем когда-либо, но это её, казалось, не радовало. — Кормят хорошо, — буркнул Рокэ.       Алваро отпил из горлышка и тяжко вздохнул, обращаясь больше к огню, чем к сыну. — С господами шутки плохи. То ласкают, то… — он сделал многозначительную паузу. — У них нрав переменчивый. Особенно у таких, как твой. Одиноких. Властных. Им скучно быстро становится.       Рокэ почувствовал, как в животе похолодело. Он промолчал. — Слушай сюда, парень, — Энцо подвинулся поближе, и от него пахло потом, дешёвым табаком и той же горечью, что была в его голосе. — Мы не слепые. Видим, что ты не сам себе хозяин. И видим, что между тобой и твоим «благодетелем» что-то неладно. Кошка пробежала. Так?       Рокэ сжал кулаки, но не ответил. Его молчание было красноречивее любого подтверждения. — Так вот, — Энцо понизил голос, и вокруг костра наступила тишина, будто все ждали этого разговора. — Ты думаешь, эта наша жизнь у озера, эта рыба, этот лес — они с неба упали? Это всё — его милость. Милость, купленная тобой. Понял? — Я знаю, — сквозь зубы процедил Рокэ. — Нет, не знаешь! — резко встряла Долорес, откладывая шитьё. Её лицо, обычно усталое и равнодушное, сейчас было искажено злой, животной тревогой. — Ты думаешь, он тебя держит за твои красивые глазки? За то, что ты читать научился? Бред! Он держит тебя, потому что ты ему нужен! Для чего — нам не знать и знать не надо! Но если ты ему перестанешь быть нужным… если он на тебя злиться начнёт или просто… охладеет…       Она замолчала, дав словам повиснуть в воздухе. Последнее слово, «охладеет», прозвучало особенно грязно. — Тогда что? — тихо спросил Рокэ, уже зная ответ. — Тогда всё! — выкрикнул Алваро, хлопнув ладонью по колену. — Всё кончится! Указ отменят, с работ выгонят, с озера прогонят! Нас, как блох, стряхнут с его земли! И куда мы пойдём? Снова по дорогам, по морозу, по голоду? Нас везде ждут, чтобы камнями закидать! Здесь у нас хоть крыша над головой и рыба в котелке!       Старая Илга, сидевшая поодаль, крякнула и поддержала, кивая своей сморщенной головой: — Верно, верно! Парень молодой, глупый ещё. Не понимает, что такое ответственность перед родными. Мы все на тебя надежду возложили. Ты наш путь к спокойной жизни. Так что хватит киснуть и нос воротить! — Так что ты там не мни себя невесть кем! — продолжил Энцо, тыча в его сторону грязным пальцем. — Если барин требует чего… ну, ты понимаешь. Терпи. Ублажай. Делай всё, что скажет. Ради семьи. Ради нас всех. Мы не просили, чтобы ты там принцем был. Мы просили, чтобы ты выжил и нам выживать помог. А если для этого нужно… — он снова сделал мерзкую, понимающую паузу, — …ну, лежать под ним и улыбаться, то лежи и улыбайся! У мужчин вкусы разные бывают. Наше дело не осуждать, а приспосабливаться. Ты думаешь, нам приятно? Но ты наш сын, наш кровь! Твоя обязанность — семью беречь!       Слова падали на Рокэ, как удары плетью. В них не было ни капли любви, ни капли сострадания. Был только голый, циничный расчёт и животный страх за свою шкуру. Его собственные родича видели в нём не сына, а инструмент выживания. Дорогостоящий, хрупкий инструмент, который теперь, судя по всему, начал давать сбои, и его нужно было жёстко прочистить и напомнить о его предназначении.       Даже сёстры перестали играть и смотрели на него большими, испуганными глазами, чувствуя ядовитую атмосферу, но не понимая слов. Для них он был уже не братом, который читал сказки, а кем-то опасным и странным, от чьего настроения зависело, будут ли они завтра ужинать.       Рокэ поднялся. Его лицо было пепельно-белым, глаза горели сухим, яростным огнём. — Всё понял, — произнёс он хрипло. — Не беспокойтесь. Я всё сделаю, как надо. Чтобы вам было спокойно.       Он развернулся и ушёл прочь от костра, в темноту, к тому месту, где был привязан Моро. Он стоял, прислонившись к тёплому боку коня, и его трясло. Не от слёз — слёз не было. От бессильной ярости и глубочайшего одиночества. Граница между мирами, по которой он балансировал, рухнула окончательно. Он был чужой в замке, где его считали вещью и ширмой. И он был чужой здесь, среди своих, где его считали продажной шлюхой, чья единственная задача — держать клиента довольным.       Его семья только что дала ему последнее, самое чудовищное напутствие: «Терпи. Ублажай. Ради нас». Они продали его не один раз, у ворот замка. Они готовы были продавать его снова и снова, каждый день, лишь бы самим не шевельнуть пальцем.       Моро беспокойно повернул к нему голову и ткнулся тёплыми губами в руку. Это единственное живое существо, которое не требовало от него ничего, кроме честности и уважения. Рокэ обнял его за шею, уткнувшись лицом в гриву. — Всё правильно они говорят, бешеный, — прошептал он коню. — Я и есть шлюха. Только платят за меня не мне, а им. А долг мой — вечный.       Он знал, что завтра вернётся в замок. И пойдёт на «разговор» с Ричардом. И будет делать всё, что от него потребуют. Не из страха за себя. А из того самого, выдрессированного в нём с детства чувства долга перед племенем, которое только что втоптало его в самое грязное дерьмо, назвав это «заботой о семье». У него не осталось ни одного безопасного места во всём мире. Только седло Моро и холодная, одинокая ярость, копившаяся где-то глубоко внутри.

***

      Обратная дорога показалась короче, но каждый шаг Моро по направлению к замку был для Рокэ шагом на эшафот. Он не думал о побеге. Куда бежать? К семье, которая только что отреклась от него, продав в очередной раз? В мир, где его имя было синонимом вора и изгоя? Нет. Ловушка захлопнулась идеально. У него был только один путь — вперёд, навстречу тому, чего он так боялся и что теперь должен был принять как свою судьбу. Замок встретил его привычной, безразличной тишиной. Он отвёл Моро в конюшню, потратив на уход за ним больше времени, чем нужно, оттягивая неизбежное. Мартин, бросив на него один внимательный взгляд, хмыкнул: «С семьёй повидался?» Рокэ кивнул, не в силах вымолвить слово. «Ну и хорошо. А теперь за работу, пока не разленился». И этот обыденный тон был почти благословением — кузнец видел в нём всё того же ученика, а не драматическую жертву. В этой простоте была капля спасительной нормальности.       Вечером, когда замок погрузился в сумеречную тишину, к нему пришёл лакей. «Его светлость ждёт вас в кабинете».       Рокэ пошёл. Его шаги были ровными, лицо — маской спокойствия, которую он с огромным усилием натянул на себя. Внутри всё было пусто и холодно, как в склепе. Ричард стоял у камина, хотя на улице было тепло. В руках у него был бокал вина, но он не пил, лишь слегка вращал его, наблюдая за игрой огня в темно-рубиновой жидкости. Он повернулся, когда Рокэ вошёл и поклонился.       Тишина в кабинете Ричарда была густой и натянутой, как струна перед обрывом. Рокэ стоял посреди комнаты, опустив глаза, его поза была безупречно покорной, но от него веяло таким ледяным, безжизненным отчаянием, что у Ричарда сжалось сердце. Мальчик вернулся из табора не тем — не задумчивым, не повзрослевшим, а словно выпотрошенным. Как будто из него вынули душу и оставили только пустую, послушную оболочку. — Ну что, — начал Ричард, откладывая перо. Голос его был намеренно мягким. — Как дома? Как семья? — Всё хорошо, ваша светлость, — монотонно ответил Рокэ. — Спасибо, что позволили съездить. — Рокэ, — Ричард назвал его по имени, чего почти никогда не делал на уроках. — Посмотри на меня.       Рокэ медленно поднял взгляд. Его глаза были тёмными, пустыми озёрами. В них не было ни страха, ни злобы, ни той самой, знакомой Ричарду, живой искры упрямства или любопытства. Была только пропасть.       Тревога в груди Ричарда зашевелилась сильнее. Это было не похоже на обычную хандру или обиду. — Что случилось? — спросил он напрямую. — Ты можешь мне сказать. Что-то произошло в таборе? Кто-то тебя… обидел?       Рокэ покачал головой, но это отрицание было таким же мёртвым, как и всё остальное. — Нет, ваша светлость. Всё в порядке.       «Всё в порядке» — эти слова прозвучали как приговор. Ричард встал из-за стола. Его движения были медленными, осторожными, как если бы он приближался к раненому зверю. Он подошёл вплотную. Рокэ не отпрянул, не вздрогнул. Он просто стоял, позволив этому вторжению в своё пространство случиться. — Рокэ, — снова позвал Ричард, и в его голосе прозвучала несвойственная ему беспомощность. — Пожалуйста.       Он протянул руку и легонько, почти невесомо, коснулся его плеча. Рокэ не дрогнул. Тогда Ричард, всё больше тревожась, перевёл взгляд на его сорочку. Что, если… что если там, под тканью, скрываются синяки? Следы побоев? Или что похуже? Мысль о том, что его могли тронуть в таборе, пока он был под его, Ричарда, защитой, вызвала прилив холодной ярости, но сейчас нужно было проверить. — Дай я посмотрю, — тихо сказал он, и его пальцы потянулись к шнуровке на груди Рокэ.       Рокэ замер. В его глазах на миг мелькнуло что-то — не сопротивление, а что-то вроде усталого понимания: «Вот оно. Начинается». Он не помогал, но и не мешал, позволив Ричарду расшнуровать сорочку и раздвинуть полы. Оголилась бледная, гладкая кожа груди, рёбер, живота. Ни синяков, ни ссадин, ни следов пальцев. Только старый, уродливый шрам от ожога на спине, да пара новых царапин от веток — обычных для жизни на природе.       Ричард выдохнул с облегчением, которое тут же сменилось новой волной беспокойства. Физически он цел. Значит, рана — внутри. — Прости, — пробормотал он, зашнуровывая сорочку обратно с удивительной для его больших рук нежностью. — Я должен был убедиться.       Потом, не раздумывая, он наклонился, обхватил Рокэ под коленями и спиной и поднял его. Мальчик был лёгким, как перо, и совершенно безвольным в его руках. Ричард отнёс его к своему креслу у камина, сел и устроил его у себя на коленях, полубоком, как маленького ребёнка. Одной рукой он притянул его голову к своему плечу, другой начал медленно, ритмично гладить его по волосам. — Всё хорошо, — тихо заговорил он, его губы почти касались его виска. — Всё хорошо, мой хороший. Ты в безопасности. Ты дома.       Он чувствовал, как тонкое тело на его коленях дрожит мелкой, почти незаметной дрожью. Затем его пальцы нашли шпильки, всё ещё вплетённые в тёмные волосы. Осторожно, одной рукой, он вынул их и отложил на столик. Освободившимися пальцами он начал массировать ему кожу головы, как делал когда-то, — медленные, уверенные круги у висков, на затылке. — Можешь всё рассказать, — шептал он, и его голос был низким, убаюкивающим, полным такой неприкрытой заботы, которую он никогда не позволял себе показывать при других. — Кто обидел? Что сказали? Что бы ни случилось, ты можешь сказать мне. Я обещаю, не буду злиться. Не на тебя. Только не молчи, пожалуйста. Невыносимо видеть, как тебе плохо, и не знать, чем помочь.       Его рука продолжала гладить волосы, спускаясь на шею, к напряжённым плечам, снова возвращаясь к голове. Это был жест абсолютного принятия и защиты. Жест, который говорил: «Ты принадлежишь мне, и я беру на себя всю твою боль. Просто выплесни её».       Рокэ лежал, прижавшись щекой к грубой ткани его камзола, и слушал этот тихий, настойчивый шёпот. В его носу стоял знакомый запах — кожи, лошади, пергамента и чего-то неуловимого, что было просто Ричардом. Защита, которую он так долго боялся принять, потому что она казалась ему ловушкой, теперь обнимала его с неотвратимой, пугающей нежностью.       И он не мог говорить. Слова, которые ему навязала семья, застряли в горле комом грязи и стыда. Как сказать этому человеку, который держит его на руках и гладит по голове, что он готов был… что его собственная мать велела ему… Нет. Эти слова нельзя было произнести вслух. Они убили бы что-то в этой тишине, в этом хрупком моменте.       Но ледяная скорлупа внутри него дала трещину. От этой нежности, от этого неожиданного, безусловного прикосновения. Он не плакал. Но его дыхание, наконец, выровнялось, перестав быть поверхностным и прерывистым. И он, почти неосознанно, чуть прижался к тёплому, твёрдому плечу, на которое опирался. Это был крошечный, бессловесный ответ. Признание, что он слышит. Что он здесь. И что, возможно, эта странная, страшная, единственная в мире безопасность — на коленях у человека, которого все считали монстром, — была единственным, что у него сейчас осталось.