Табор уходит в небо

      В своей каморке Рокэ сидел на кровати, обхватив колени руками, и не мог перестать дрожать. Это была не дрожь страха — адреналин уже схлынул. Это была мелкая, нервная дрожь всего организма, пережившего землетрясение. В голове снова и снова проигрывалась сцена: рёв, летящий стул, искажённое яростью лицо Ричарда… и затем мгновенное, леденящее душу спокойствие. «Я сыграл роль. Очень убедительно».       Его мир перевернулся. Опять. Раньше он боялся, что Ричард — чудовище под маской аристократа. Потом он начал верить, что под маской есть человек, пусть сложный, но справедливый. А теперь он понял самую страшную вещь: масок несколько. И Ричард меняет их, как перчатки, выбирая ту, что наиболее эффективна для достижения цели. Мгновенная ярость была так же искусна и холодно расчётлива, как и отеческая нежность, которую он проявлял накануне. Где был настоящий Ричард? Возможно, его не существовало вовсе. Существовал только повелитель Надора, и все его эмоции были инструментами правления.       И этот повелитель теперь знал, что Рокэ в курсе его самой страшной тайны. Не просто догадывается — в курсе. Это знание висело между ними тяжёлым, невидимым грузом. Рокэ чувствовал себя не сообщником, как сказал Ричард, а заложником с повышенным статусом. Его ценность и опасность взлетели до небес. Его могли лучше кормить, лучше одевать, беречь пуще глаза — но только до тех пор, пока он молчал. И малейшая его ошибка, неверный взгляд, случайно оброненное слово могли обрушить на него не гнев, а то самое, холодное, беспощадное «решение проблемы». Теперь он понимал, на что способен Ричард, чтобы защитить свой секрет. Игра стала смертельной.       Он лёг, уставившись в потолок. Страх перед сексуальным насилием окончательно умер. Его заменил первобытный, леденящий ужас перед этим абсолютным, безэмоциональным контролем. Ричард мог за секунду стать его защитником, отцом, учителем, а в следующую — сокрушительной силой природы, готовой стереть его в порошок. И Рокэ никогда не сможет предугадать, какое лицо он увидит в следующий раз. Это делало каждый будущий контакт минным полем.

***

      А внизу, в замке, уже вовсю кипела своя жизнь. Стук разбивающегося стула и приглушённые, но яростные крики из кабинета герцога не могли остаться незамеченными. Слуги, особенно те, что дежурили в соседних коридорах или в гардеробной, замерли, переглядываясь. Потом дверь распахнулась, и оттуда вышел бледный как смерть Рокэ, которого все хорошо знали в лицо. Он шёл, не видя ничего вокруг, и скрылся в направлении своей каморки.       Весть разнеслась со скоростью чумы. К утру её знали все, от главного повара до последнего подпаска. — Слышали? Вчера барин нашего цыганёнка так отчитал, что стены дрожали! — шептались на кухне, пока повариха месила тесто. — Не отчитал, а чуть не прибил! — с жутким удовольствием добавлял кто-то. — Стулом швырнул! В книжный шкаф! Стекла вдребезги! — И чего тот натворил? — интересовались другие. — А кто его знает… Может, вздумал форсить, зазнался. Или… — голос понижался до конспиративного шёпота, — …барину надоел. Говорят же, у них там… — следовал многозначительный жест. — Может, новый приглянулся? Или этот старый вздумал ревновать?       Версии плодились, но общий смысл был один: медовый месяц закончился. Фавор милого фаворита пошатнулся. Между герцогом и его «питомцем» пробежала чёрная кошка, и не просто пробежала, а устроила погром. Для слуг, которые всё это время боялись Рокэ как носителя барского гнева, это стало одновременно и облегчением («значит, и его можно», «значит, он не неуязвим»), и новым источником тревоги. Если герцог в таком состоянии, то лучше не попадаться ему на глаза вообще.       На Рокэ стали смотреть по-другому. Ушло то почтительное отстранение. Появилось любопытство, смешанное с лёгким презрением. «Вот, довыслужился». «Видно, не так уж хорош в постели, раз барин стул об него разбил». Взгляды, которые он ловил в коридорах, теперь были откровенно оценивающими: ищут следы побоев, синяки под глазами. Даже дети на заднем дворе притихли, глядя на него с опаской — взрослые разговоры донеслись и до них.       Мартин в конюшне был краток и мрачен. — Накосячил, что ли, с герцогом? — спросил он, когда Рокэ пришёл ухаживать за Моро. — Нет, — коротко ответил Рокэ, начиная чистить жеребца с такой яростной интенсивностью, будто хотел стереть с него краску. — Гм, — хмыкнул Мартин, наблюдая за ним. — Ну, разбирайтесь. Только стулья потом самому придётся чинить. И стёкла вставлять. Барское дело — ломать, наше — чинить.       Но в его ворчании не было злорадства. Была усталая констатация факта: жизнь в замке продолжается. Скандалы приходят и уходят, а лошадей кормить и чинить сбрую нужно каждый день.       Для Рокэ эта новая атмосфера была лишь фоном. Гораздо страшнее было предстоящее. Урок. Ричард сказал: «Завтра урок в обычное время». Как он сможет сидеть в том самом кабинете, среди следов вчерашнего спектакля, и смотреть в лицо человеку, который за секунду может превратиться из учителя в ураган? Как он сможет чему-то учиться, зная, что каждое его слово, каждый взгляд теперь будут взвешиваться на весах их новой, ужасной тайны?       Он закончил с Моро и прислонился к его боку, слушая ровное, сильное биение конского сердца. Это было единственное, что оставалось неизменным и честным. Моро не играл ролей. Его ярость была настоящей. Его доверие — заслуженным. В этом безумном мире только здесь, у тёплого бока полудикого жеребца, Рокэ мог чувствовать, что он ещё жив и что он — всё ещё сам по себе. Хотя бы отчасти.

***

      Утро пришло серое и дождливое. Свинцовый свет, пробивавшийся в узкое окно каморки, казался Рокэ отражением его внутреннего состояния. Он встал, оделся механически. Его пальцы потянулись к ларцу со шпильками, но остановились в сантиметре от крышки. Нет. Не сегодня. Не после вчерашнего. Украшения сейчас выглядели бы как вызов или глупая попытка вернуть всё как было. Он собрал волосы простым кожаным шнурком и вышел.       Путь в столовую для слуг был краток, но каждый шаг давался с трудом. Войдя в шумный, пропахший кашей и дымом зал, он почувствовал, как разговор на мгновение стихает, а десятки глаз цепляются за него. Не так, как раньше — с опаской или ненавистью. Сейчас в этих взглядах было жадное, циничное любопытство. Ну что, жив? Целый? Покажи, где он тебя ударил.       Он взял свою порцию хлеба и похлёбки и направился к своему обычному углу. Рядом сидели несколько младших конюхов. Увидев его, они не отодвинулись, но их разговор о вчерашних скачках резко оборвался. Они просто сидели и ели, избегая смотреть в его сторону, но их напряжённая спина выдавала дискомфорт. Он стал не изгоем, а неудобным предметом. Как осколки разбитого стула, которые ещё не убрали.       На его пути к выходу стояла кухарка Марта, вытиравшая стол. Когда он проходил мимо, она, не глядя на него, пробормотала в пространство: — В кабинете стекла битые. Мастеру сказали, после полудня придёт. Убирать-то кто будет? Опять нашим девкам лишняя работа из-за барских… дел.       Это было сказано не ему. Это было сказано о нём. И в этой фразе был весь новый статус: он — причина беспорядка, лишних хлопот, «барских дел», которые пахнут скандалом. Ему не перечили, но и не делали вид, что его нет. Его существование стало публичным неудобством.

***

      Дверь в кабинет была приоткрыта. Рокэ замер на пороге, сердце колотясь где-то в горле. Внутри уже всё было убрано. Осколки стекла исчезли, книги аккуратно стояли на полках. Стул, новый или починенный, стоял на своём месте. У окна, спиной к нему, стоял Ричард. Он был одет в обычный тёмный камзол, его поза была расслабленной. Казалось, он просто смотрит на дождь. — Войди, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, обычным, как будто вчера ничего не произошло.       Рокэ вошёл и закрыл дверь. — Доброе утро, ваша светлость. — Доброе утро, Рокэ. Садись.       Ричард повернулся. Его лицо было спокойным, даже усталым. Ни тени вчерашней ярости или последующей показной нежности. Он был просто самим собой. Теми холодными, ясными глазами, которые Рокэ видел в первые дни. — Страница сто десятая, — сказал Ричард, садясь за стол. — Торговый договор Талига с Дриксеном 360 года. Прочти вслух первый пункт.       Это был чистый, безэмоциональный деловой тон. Ричард не спрашивал, как он себя чувствует. Не извинялся снова. Не пытался «наладить контакт». Он просто начал урок. И в этой нормальности была своя жуть. Она означала: «Вчерашний инцидент исчерпан. Мы двигаемся дальше. Ты — ученик. Я — учитель. И есть работа, которую нужно делать».       Рокэ открыл книгу, его голос сначала дрогнул, но он заставил себя читать чётко. Ричард слушал, изредка задавая уточняющие вопросы о терминах или историческом контексте. Всё было так, как всегда. Только воздух в кабинете казался гуще, а тишина между словами — звонче.       Через полчаса Ричард отложил книгу. — Достаточно. — Он посмотрел на Рокэ. — Завтра мы продолжим. А сегодня у тебя будет другое задание.       Рокэ насторожился. — Мастер-стекольщик будет менять стёкла, — продолжил Ричард. — Ты будешь ему помогать. Подносить, убирать мусор, делать что скажет. Научишься чему-то полезному. И… — он сделал небольшую паузу, — увидишь, что сломанное можно починить. Даже если кажется, что всё разлетелось вдребезги.       Он не улыбался. Это не было метафорой с подтекстом. Это было практическое задание с намёком, который можно было понять или проигнорировать. — Понял, ваша светлость. — Хорошо. Иди. Мастер ждёт у служебного входа.

***

      Помощь стекольщику, старому, молчаливому мастеру Горацию, оказалась на удивление терапевтичной. Работа была простой, физической, требовала внимания к деталям. Нужно было отмерить, отрезать, аккуратно вставить новое стекло в переплёт, закрепить замазкой. Гораций ворчал и поправлял его, но без злобы. Здесь не было ни сплетен, ни оценивающих взглядов, только конкретное дело и запах дерева, металла и масла.       Пока они работали в кабинете, туда несколько раз заходили слуги с докладами. Они видели Рокэ на стремянке, с тряпкой в руках, и их лица выражали сначала удивление, а потом… понимание. А, так вот как. Не выгнали. Не наказали. Заставили убирать своё же безобразие. Это была понятная им логика: провинился — отрабатывай. И это, как ни странно, вернуло Рокэ в их глазах какой-то понятный статус. Не фаворита, не жертвы, а просто слуги, который накосячил и теперь исправляет. Это было почти уважительно в своём роде.       Вечером, когда работа была закончена и кабинет сиял целыми, чистыми стёклами, Рокэ пошёл на задний двор. Дождь прекратился. Дети, как всегда, носились у колодца. Увидев его, они замедлились. Томми, самый смелый, подошёл ближе. — Рокэ, — сказал он, глядя на него большими глазами. — Правда, что барин тебя… того? Стулом?       Слухи дошли и сюда, в своём, конечно, гипертрофированном виде. — Не стулом, — устало ответил Рокэ. — Стул об стену. Я не мешал. — А… а тебе не больно было? — спросила Анита. — Нет, — честно сказал Рокэ. — Страшно было. Очень.       Дети переглянулись. Этот простой, немудрёный ответ, лишённый бравады, казался им правдоподобнее любых страшилок. — А теперь что? — поинтересовался Петер. — Он тебя выгонит? — Нет, — снова сказал Рокэ, и в этот момент он сам в это почти поверил. — Теперь буду стекло вставлять учиться. На случай если ещё что разобьётся.       Он сказал это так серьёзно, что дети рассмеялись. Лёд был сломан. Для них он снова стал Рокэ — странным, взрослым, у которого бывают проблемы с барином, но который всё ещё здесь и который умеет вставлять стёкла. Это было достаточно просто, чтобы принять.       Возвращаясь в замок, Рокэ чувствовал себя не разбитым, а собранным заново. Как те стёкла в кабинете — те же самые, но теперь стоящие прочно в своих рамах, готовые отражать новый свет. Ричард показал ему сегодня две вещи: что игра продолжается по старым правилам (урок), и что последствия имеют практическое, исправимое измерение (стекло). Это не снимало страха перед его многоликостью, но давало почву под ногами. И пока он на этой почве стоял и делал то, что должен, он был в относительной безопасности. Даже если эта безопасность была куплена ценой знания, которое теперь навсегда будет сидеть у него внутри, холодным и тяжёлым, как осколок свинцового стекла.