Табор уходит в небо

      Вечер опустился на замок тяжёлой, сырой пеленой. Ужин с эреа Октавией прошёл в почти полной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и редкими, вежливыми фразами. Ричард чувствовал, как каждую минуту этого спектакля со лба у него стирается маска спокойствия, обнажая нервное, измотанное напряжение. Он видел, как Октавия едва касается еды, как её взгляд скользит по стенам, не задерживаясь ни на чём. Она была призраком, которого он сам пригласил в свой дом.       После того как её проводили в покои, Ричард не пошёл в кабинет. Ему было душно. Он брёл по коридорам, и мысли возвращались к скорбной фигуре у библиотечного окна, увиденной днём. К Рокэ.       Он нашёл его там же. Сумерки окрасили зал в синеватые тона, и юноша стоял, опершись лбом о холодное стекло, словно пытаясь разглядеть в сгущающейся тьме парка ответы на невысказанные вопросы. Его спина, обычно такая прямая, была ссутулена под невидимой тяжестью. — Рокэ.       Тот вздрогнул, выпрямился, но не обернулся сразу. — Ваша светлость.       Ричард подошёл ближе, остановившись в паре шагов. Тишина в библиотеке была густой, наполненной запахом старой кожи и пыли. — Ты избегаешь меня весь день. — Нет. Я… был занят. В конюшне, — прозвучало глухо, в окно.       Ричард вздохнул. Он не стал спорить или давить. Он просто закрыл оставшееся между ними расстояние и, обойдя Рокэ, посмотрел ему в лицо. При тусклом свете догоравшего дня оно казалось резче, взрослее, а в глазах стояла та самая раненая, замкнутая тень, которая пронзила его утром в саду. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал Ричард тихо, без предисловий. — И я сказал тебе вчера, и повторю сейчас. Это ничего не меняет между нами. Ты — часть этого дома. Моя часть. И это останется так.       Он видел, как в глазах Рокэ что-то дрогнуло — недоверие, смешанное с отчаянной, голодной надеждой. И в этот миг Ричард, движимый смесью искренней жалости, чувства вины и желания развеять эту тень, сделал то, чего почти никогда не делал первым в таком контексте. Он открыл объятия. Не широкий, приглашающий жест, а скорее — предложение. Тихий, тактильный вопрос: «Поверишь ли?»       Рокэ замер на секунду, его дыхание застряло в горле. Потом, словно против собственной воли, он шагнул вперёд и вплотную прижался к Ричарду, спрятав лицо у его плеча. Ричард обнял его крепко, одной рукой прижимая к себе, другой гладя по спине, по знакомой, уже не мальчишеской, а юношеской линии лопаток. — Всё будет хорошо, — прошептал он ему в волосы, и сам хотел в это верить. — Ты не один. Я не забуду о тебе. Никогда.       Для Ричарда это объятие было клятвой. Попыткой удержать хоть что-то подлинное в мире, который он сам наполнял ложью. Залогом того, что не всё в его жизни станет частью отвратительного спектакля. Это была опора. Якорь.       Но для Рокэ, прижавшегося к тёплому камзолу, вдыхающего знакомый запах и чувствующего надёжную силу этих рук, это было нечто иное. Всё в этом жесте — его внезапность, его интенсивность, даже нежность в прикосновениях — говорило не о начале, а о конце. Это было прощание. Прощание с тем, как было. С иллюзией исключительности. С хрупким миром, где они были лишь вдвоём (или втроём с призраком Айрис).       Ричард обнимал его так, словно пытался запомнить. Словно отдавал последнюю, самую щедрую порцию тепла перед долгой, холодной разлукой. В этой ласке не было предвкушения будущего. В ней была горечь осознания, что их странные, уродливые, но их отношения теперь должны будут существовать в новых, тесных рамках, под постоянным, посторонним взглядом. И в этой горечи не было места для него, Рокэ. Было только место для сожаления Ричарда о том, что приходится жертвовать даже этим — этой странной, ненормальной, но искренней близостью — ради спасения своей главной, запретной тайны.       Рокэ не плакал. Он просто стоял, позволяя себя обнимать, и чувствовал, как что-то внутри окончательно застывает и откалывается. Якорь, которым пытался удержать его Ричард, на самом деле был надгробным камнем. Камнем на могиле того Рокэ, который ещё мог хоть чему-то верить.       Когда Ричард наконец ослабил объятие, Рокэ отступил на шаг. Его лицо было спокойным, почти пустым. — Спасибо, — сказал он ровно. — мне нужно проверить Моро перед сном. — Конечно, — кивнул Ричард, и в его глазах мелькнуло облегчение. Он, кажется, поверил, что его посыл был принят и понят.       Рокэ поклонился и вышел из библиотеки, оставив Ричарда одного в наступающих сумерках. Он шёл по коридору, и его плечи, только что согретые объятием, теперь снова были напряжены. Он понял самую страшную вещь. Ричард не лгал. Он искренне хотел, чтобы всё осталось по-прежнему. Но он не понимал, что само это желание, сама необходимость его высказывать и доказывать — и есть самое яркое свидетельство того, что всё уже изменилось. Навсегда.       А он, Рокэ, должен был научиться жить в этом новом мире. Мире, где он был не центром чьей-то странной вселенной, а всего лишь одной из многих фигур на периферии. И главный урок, который он вынес сегодня, заключался в том, что даже самые тёплые объятия могут быть холоднее осеннего ветра, если в них нет места будущему.

***

      Ричард пригласил эреа Октавию в свой кабинет на следующий день после обеда. Он велел подать чай и печенье, усадил её в удобное кресло у камина и занял своё за рабочим столом, создав между ними ощущение не интимной беседы, а деловой встречи. — Надеюсь, вы чувствуете себя немного привычнее в наших стенах, эреа Октавия, — начал он, отодвигая в сторону стопку бумаг. — Вполне, ваша светлость. Вы очень заботливы, — ответила она своим тихим, ровным голосом, сложив руки на коленях. — Прекрасно. Тогда, полагаю, настало время обсудить практические детали нашего возможного союза. Я буду откровенен, чтобы впоследствии избежать недоразумений.       Октавия слегка кивнула, её светлые глаза внимательно замерли на его лице. Она была готова слушать. — Вы, без сомнения, осведомлены, — начал Ричард, подбирая слова, — что вокруг моей персоны ходит ряд… устойчивых слухов. Не самых приятных.       Он сделал паузу, давая ей возможность отреагировать. Она лишь чуть опустила ресницы. — Я слышала… некие разговоры, — мягко призналась она. — Но светские сплетни редко имеют отношение к истине.       Её ответ был дипломатичным и безопасным. Идеальным. — Рад, что вы столь благоразумны, — сказал Ричард. — Однако эти сплетни — часть пейзажа. Они не исчезнут с нашей свадьбой. Возможно, даже обретут новые оттенки. Вам должно быть комфортно с этим осознанием. — Я понимаю, — сказала Октавия просто. Ни страха, ни отвращения в её голосе не было. Была лишь готовность принять условия. — Второй момент, — продолжил Ричард, следя за её реакцией. — В замке живёт мой воспитанник, Рокэ. Цыганский юноша. Он помогает в конюшне, учится. Он здесь уже несколько лет и является… постоянной частью моей жизни. Его присутствие не должно вас смущать или беспокоить.       Он употребил слово «воспитанник», намеренно уклончивое и благородное. И снова она не моргнула глазом. — Я заметила юношу. У него смирный вид. Я не вижу в этом проблемы.       «Смирный вид». Она уже дала ему оценку и отнесла в категорию безвредной обстановки. Ричард почувствовал странный укол — не обиды за Рокэ, а скорее горького понимания, насколько легко его стирают из картины. — И, наконец, ключевой момент, о котором следует сказать отдельно, — продолжил Ричард, отложив чашку. — Моя сестра, эреа Айрис. Она привыкла играть значительную роль в управлении домом Окделлов, особенно в том, что касается женской половины.       Октавия внимательно слушала, её лицо оставалось спокойным. — Она обладает безупречным вкусом и сильным характером, — Ричард говорил ровно, подбирая слова, которые рисовали бы картину власти, а не запретной близости. — Устройство садов, ремонт покоев, внешний вид прислуги, выбор обстановки, тканей для штор — всё это традиционно находится в её ведении, когда она здесь. И она здесь бывает часто. — он сделал паузу, давая этому утверждению прочно лечь в основу. — После свадьбы формально эти обязанности перейдут к вам, как к герцогине. Но я должен предупредить вас откровенно: эреа Айрис вряд ли захочет полностью от них отказаться. Она считает Надор своим вторым домом и… — он слегка усмехнулся, — не из тех, кто легко уступает контроль. Особенно в сферах, которые считает своей вотчиной. — теперь он подбирался к сути. — Я не требую от вас конфликтовать. Напротив. Идеальным было бы нахождение компромисса, сотрудничество. Если вам удастся с ней поладить — это будет прекрасно. Но, — и тут его голос стал чуть твёрже, в нём прозвучала не просьба, а констатация факта, — если ваши мнения по какому-либо вопросу — будь то цвет новых гобеленов или фасон ливрей — будут расходиться, то окончательное решение останется за эреа Айрис. Её слово в этих делах для меня — закон. Я не стану её оспаривать, и не советую этого делать вам.       Он смотрел на Октавию, оценивая, понимает ли она весь вес сказанного. Он не просто говорил о капризной сестре. Он обозначал иерархию. Айрис — первый приоритет. Ты — второй. Смирись с этим. — Кроме того, — добавил он чуть мягче, но не оставляя пространства для иллюзий, — она будет требовать моего внимания. Частые визиты, совместные трапезы, обсуждения семейных дел. После свадьбы это не изменится. Она останется самым близким мне человеком, и я не намерен сокращать наше общение из-за перемен в моём семейном положении.       Октавия слушала, не проронив ни звука. Казалось, она впитывала информацию, раскладывая её по полочкам в своём аккуратном, практичном уме. Наконец, она кивнула. — Я понимаю, ваша светлость. Светские дамы часто имеют сильные привычки и вкусы, особенно когда речь идёт о родовых поместьях. Я не стану посягать на авторитет эреа Айрис в вопросах, которые она считает своими. Что касается её визитов и вашего общения… — она слегка опустила глаза, — это естественно. Кровные узы — священны. Я не буду создавать неприятностей.       Её ответ был совершенен. Она не только приняла условие, но и облачила его в благопристойные, почтительные формулировки. Она соглашалась не просто на брак с человеком, чья жизнь уже расписана, а на вхождение в сложившуюся структуру власти, где ей отводилась скромная, подчинённая роль. И её это устраивало. Потому что эта роль давала ей титул, безопасность и крышу над головой — всё, чего ей, видимо, и было нужно.       Ричард почувствовал, как камень с души сваливается, смешиваясь с тяжёлым осадком. Всё было решено. Щит был выкован и готов к использованию. Айрис оставалась неприкосновенной. Его тайна — в безопасности. Цена этого — жизнь и достоинство двух людей в этой комнате, но это была цена, которую он был готов заплатить. — В таком случае, эреа Октавия, — сказал он, и в его голосе прозвучала формальная, но искренняя благодарность, — я полагаю, мы понимаем друг друга. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы наше совместное существование было для вас комфортным и достойным. Вы получите всё положенное вашему титулу, уважение и защиту. — Этого более чем достаточно, ваша светлость, — она опустила голову в лёгком, почтительном поклоне. — Благодарю вас за честь.       Разговор был окончен. Контракт заключён. Ричард получил свой щит. Октавия — своё спасение. Никто из них не упомянул о любви, счастье или будущих детях. Это было обсуждение обмена: её молодость и благородное имя в обмен на его титул, защиту и полную свободу продолжать свою настоящую, запретную жизнь. И где-то за стенами этого кабинета, в конюшне или в своей каморке, находился шестнадцатилетний юноша, который даже не подозревал, что только что был официально обозначен как «воспитанник со смиренным видом» — ещё один пункт в списке условий, которые новая герцогиня согласилась терпеть.