Табор уходит в небо

      Рокэ ждал, что его мир сузится до конюшни и каморки. Что Ричард, поглощённый приготовлениями к свадьбе и необходимостью уделять внимание эреа Октавии, попросту забудет о нём. Или сочтёт его присутствие неудобным.       Поэтому, когда на третий день после «деловой беседы» с невестой к нему в конюшню подошёл лакей с привычным сообщением — «Его светлость ожидает вас для занятий в кабинете через час» — Рокэ оторопело смотрел на слугу, будто тот говорил на незнакомом языке. — Он… он сам сказал? — не удержался он от глупого вопроса. — Так точно, — кивнул лакей, и в его глазах промелькнуло что-то вроде насмешливого понимания. Весь замок видел, как Рокэ метался, словно загнанный зверь, и, видимо, ждал, когда его из клетки выпустят или, наоборот, окончательно запрут.       Рокэ отдраился от пота и пыли, натянул чистую рубаху и с каменным лицом, под которым бушевало смятение, отправился в кабинет.       Всё было как раньше. Ричард сидел за столом, перед ним лежали карты и гравюры с изображениями гербов. Увидев Рокэ, он лишь кивнул на стул. — Садись. Сегодня разберём систему титулования в Дриксен. Отличия от нашей.       И начался урок. Обычный, размеренный, требовательный. Ричард задавал вопросы, поправлял, объяснял сложные моменты. Ни единым словом, ни взглядом он не намекнул на присутствие в замке эреа Октавии, на грядущие перемены. Казалось, для него этот час был островком нормальности в море вынужденных изменений. Он держался за него.       Рокэ поначалу отвечал скованно, мысли путались. Но постепенно гипноз привычного ритма взял своё. Знания, вбитые за два года, выстроились в стройные ряды, язык развязался. Он даже позволил себе уточняющий вопрос о престолонаследии у дриксенских герцогов, и Ричард, к его удивлению, не отмахнулся, а развернул целую мини-лекцию, в глазах его на мгновение вспыхнул знакомый огонёк увлечённости предметом.       Когда карты были убраны, наступила неловкая пауза. Раньше Рокэ часто задерживался после уроков — Ричард мог что-то рассказать из новостей, спросить о Моро, просто позволить посидеть в тишине. Теперь Рокэ ждал вежливого, но твёрдого кивка в сторону двери.       Вместо этого Ричард откинулся в кресле и потёр переносицу, признак усталости. — Ну, как дела у твоего жеребца? Мартин не жалуется, что он снова отбил доски в деннике?       Вопрос был обыденным, но прозвучал как щель в высокой стене. Ричард всё ещё интересовался. Всё ещё находил место для этих бытовых, неважных деталей. — Всё в порядке, — ответил Рокэ, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он стал спокойнее. Мартин говорит, возраст. — Возраст, — повторил Ричард задумчиво. — Да, он всех нас меняет. — Он помолчал, глядя на потухающие угли в камине. Потом взгляд его вернулся к Рокэ. — Твои успехи в фехтовании? Мартин говорил, ты делаешь успехи.       Это было уже совсем неожиданно. Ричард переговорил с учителем фехтования. Узнал о нём. — Стараюсь, — сдержанно сказал Рокэ. — Хорошо. Умение владеть клинком никогда не бывает лишним, — Ричард отозвался, и в его тоне снова прозвучала та нота, что была в день рождения: отцовская, наставническая. Он словно собирал по крупицам образ Рокэ-воспитанника, Рокэ-юноши, за которого он в ответе, и укреплял этот образ в собственном сознании. Как будто боялся, что новый порядок его размоет.       Разговор длился ещё несколько минут. О погоде. О новой партии вина из южных погребов. О ничтожных, простых вещах, из которых соткана жизнь. И с каждой минутой Рокэ чувствовал себя всё более потерянным. Ричард не отталкивал его. Он тянул его к себе. Но зачем? Чтобы успокоить свою совесть? Чтобы сохранить хоть какую-то управляемую часть своей жизни, пока остальное катилось под откос? Или… или он и вправду считал, что так и должно продолжаться? Что можно быть женихом, хранить страшную тайну, любить сестру и при этом час в день посвящать цыганскому воспитаннику, как ни в чём не бывало? — Ладно, иди, — наконец сказал Ричард, взглянув на часы. — Завтра продолжим. И… Рокэ.       Тот уже был у двери. — Да, ваша светлость? — Не пропадай. — Это прозвучало не как приказ, а скорее как просьба. Слабая, усталая. — Ты знаешь, где меня найти.       Рокэ вышел. В коридоре он остановился, прислонившись к стене. В голове стоял гул. Ричард всё ещё находил на него время. Это должно было радовать, обнадёживать. Но вместо этого было лишь мучительное недоумение и тяжёлое предчувствие. Это был не знак того, что всё останется по-старому. Это было доказательство обратного. Потому что если бы всё и вправду оставалось по-старому, Ричарду не пришлось бы так цепко, так демонстративно держаться за эти часы. Не пришлось бы напоминать: «Не пропадай».       Он держался за Рокэ, как за спасательный круг в бушующем море перемен. И Рокэ с ужасом понимал, что однажды, когда шторм утихнет и Ричард почувствует под ногами твёрдую почву нового статуса-кво, этот круг может стать ненужным. А тогда его либо втянут на борт в качестве самого жалкого пассажира, либо тихо отпустят в воду, чтобы не путался под ногами.       Уроки продолжались. Ричард по-прежнему находил время. Но каждый такой час теперь был для Рокэ не подарком, а испытанием. Испытанием на прочность его собственных надежд и горьким напоминанием о том, что он стал для Ричарда не целью, а средством. Средством удержать равновесие в тот момент, когда весь его мир готов был перевернуться.

***

      Приготовления к свадьбе, хоть и сжатые по срокам, наполнили замок несвойственной ему суетой. Из столицы прибывали грузы с тканями, вином и посудой; портные осаждали покои эреа Октавии и самого герцога; управитель с помрачневшим лицом носился с бесконечными списками гостей и расчётами. В этой всеобщей лихорадке Рокэ старался стать невидимкой. Его мир сузился до конюшни, дальней аллеи сада и его каморки. Уроки с Ричардом продолжались, но стали короче и напряжённее — у герцога действительно не было времени.       Именно в конюшне его и нашла эреа Октавия.       Он чистил Моро, спиной к входу, когда услышал лёгкий шорох платья и неуверенное покашливание. Обернувшись, он замер. Она стояла в дверях, в простом, но изящном платье цвета увядшей розы, без сопровождения горничной. Её руки были спрятаны в складках юбки, а лицо выражало ту же тихую решимость, что и во время их первой, мимолётной встречи. — Рокэ, — произнесла она его имя мягко, почти неслышно, но чётко. Он был поражён, что она его запомнила. — Эреа Октавия, — он выпрямился, отложив скребницу, и автоматически сделал неловкий поклон. Моро недоверчиво фыркнул, учуяв новый запах. — Прошу прощения, что отрываю вас от работы, — сказала она, не входя внутрь, словно не решаясь пересечь границу этого мужского, пропахшего потом и сеном царства. — Мне хотелось… поговорить. Если вы не слишком заняты. Это было не приказание. Это была просьба. И от этого стало ещё неловко. — Я… конечно. Чем могу служить? — Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. О чём она могла хотеть говорить с ним?       Октавия сделала маленький шаг вперёд, её взгляд скользнул по стойлам, по могучей фигуре Моро, потом вернулся к нему. — Это ваш конь? Он… очень впечатляющий. — Да. Его зовут Моро. Он с характером, — выдавил Рокэ, не зная, куда деть руки. — Я вижу, — она позволила себе лёгкую, почти неуловимую улыбку. Потом её лицо снова стало серьёзным. — Я хотела сказать, Рокэ, что я рада, что вы здесь. Что вы остаётесь.       Он уставился на неё, полностью ошарашенный. Это было последнее, чего он ожидал услышать. — Его светлость говорил мне о вас. Что вы его воспитанник. Что вы здесь давно и хорошо знаете дом, — продолжала она, её голос был ровным, но в нём не было фальши. Она просто констатировала факты. — Для меня всё здесь ново. И… немного пугающе. — Она призналась в этом так просто, что это прозвучало искренне. — Мне будет легче, если я буду знать, что в доме есть кто-то… кто знает его правила. Реальную жизнь замка, а не парадную.       Рокэ молчал, пытаясь осмыслить её слова. Она не требовала, не угрожала, не ревновала. Она… искала союзника? Или просто пыталась установить человеческий контакт с частью обстановки, которая теперь будет её окружать? — Я… я не знаю, чем могу помочь, — честно сказал он. — Я всего лишь… — Вы здесь, — мягко перебила она. — Вы часть этого места. И мне хотелось, чтобы между нами не было… неловкости. Я не намерена ничего менять в вашем положении. Мне бы только хотелось, чтобы вы не считали меня… чужой. Врагом.       Последнее слово она произнесла тише, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то уязвимое. Она, похоже, отлично понимала, как может выглядеть со стороны: чужая женщина, пришедшая занять место, вокруг которого до этого вращалась жизнь замка.       Рокэ не знал, что ответить. Он не считал её врагом. Она была скорее стихийным бедствием, неизбежностью, с которой нужно было как-то существовать. Но её попытка пойти на контакт, её робкая прямотá смущали и обескураживали. — Я… я вас не считаю, — пробормотал он наконец. — Чужой. Врагом. Всё в порядке.       Казалось, это её немного успокоило. Она кивнула. — Спасибо. И… поздравляю с недавним днём рождения. Его светлость упоминал. — Она снова сделала паузу, как бы собираясь с духом для последнего, самого важного. — Будет много перемен. Шума, гостей. Если всё это будет вам в тягость… вы всегда можете уйти в конюшню. Или, я думаю, его светлость разрешит вам отлучиться куда-нибудь, если попросите. Я не буду против.       Она давала ему отступные. Прямо говорила: я знаю, тебе может быть плохо, у тебя есть пути к отступлению. Это была невероятная, почти необъяснимая деликатность от человека, который, казалось бы, должен был желать его исчезновения. — Спасибо, — снова сказал он, и на этот раз в его голосе прозвучала искренняя, пусть и сбитая с толку, благодарность.       Она кивнула в последний раз, бросила прощальный взгляд на Вихря и тихо удалилась, растворившись в солнечном пятне у двери конюшни так же незаметно, как и появилась.       Рокэ остался стоять со скребницей в руке. Воздух, казалось, всё ещё вибрировал от её тихого голоса. Она была не тем, чего он боялся. Она не была чудовищем, не была ревнивой фурией. Она была человеком. Запуганным, одиноким, пытающимся нащупать почву под ногами в чужом, сложном мире. И в этом была новая, неожиданная опасность.       Потому что с чудовищем или фурией всё просто — его ненавидишь, от него защищаешься. А как защищаться от тихой, робкой женщины, которая предлагает тебе мир и даже сочувствие? Как ненавидеть того, кто видит твоё неловкое положение и, вместо того чтобы пользоваться им, предлагает тебе лазейку?       Он снова принялся чистить Моро, но движения его стали резкими, беспорядочными. Подготовка к свадьбе шла своим чередом, гул голосов и стук молотков доносился из главного дома. А он стоял в конюшне, и его чёткая, чёрно-белая картина мира, где Ричард был солнцем, а всё остальное — угрозой, дала трещину. Появился новый оттенок. Серый, неясный, тихий. Имя этому оттенку было Октавия. И он понятия не имел, что с этим делать.