Табор уходит в небо

      Весна в Надоре была коварной: одно утро могло начаться с хрустального инея, а к полудню уже лило так, что дороги превращались в кисель из коричневой грязи. Именно под таким косым, холодным дождём в замок и влетела карета эреа Айрис, подняв фонтаны брызг.       Ричард, наблюдавший за прибытием из окна кабинета, почувствовал привычное, сладкое и тревожное биение сердца. Сестра. Его Айрис. Её визиты всегда были островком запретной, но желанной нормальности в его запутанной жизни. Она одна знала его настоящего — не герцога, не Повелителя Скал, не хозяина, а того мальчика, что рос вместе с ней в этих стенах. Того, кто до сих пор жил в его груди, разрываясь между долгом и грехом.       Он встретил её в большом зале. Она сбрасывала мокрый плащ в руки слуги, и её русые волосы, выбившиеся из-под капюшона, светлели, как спелая рожь, в тусклом свете факелов. Увидев его, она улыбнулась — той особой, тёплой улыбкой, которую хранила только для него. — Дикон. Я чуть не утонула в твоих дорогах. Говорят, мосты к югу размыло. — Добро пожаловать домой, — сказал он, целуя ей руку дольше и нежнее, чем следовало бы на людях. Их взгляды встретились, и на секунду мир сузился до них двоих, до этого мгновения, пахнущего мокрой шерстью, дождём и её духами.       Ужин прошёл в его личных покоях. Октавия, как всегда кроткая и незаметная, сидела рядом, изредка вставляя робкие реплики. Ричард отмечал про себя, как хорошо она играет свою роль — не ревнует, не лезет, будто тень. Ричард было за это почти благодарен. Почти.       Он рассказал Айрис о положении на границе, о тревожных вестях с севера, где уже вовсю полыхала война, до которой, он молился, не дойдёт Надор. Говорил о хозяйственных делах, о налогах. Избегал одной темы. Но тема эта, как незваный гость, уже сидела с ними за столом.       Именно Октавия, с тихой, счастливой улыбкой, которой она не могла сдержать, и заговорила о ней. — Эреа Айрис, — сказала она, слегка краснея, — у нас… то есть у герцога… скоро будет радостное событие.       Ричард замер, поднося бокал к губам. Он смотрел не на жену, а на сестру.       Айрис повернула к Октавии своё прелестное лицо. Улыбка не сбежала с её губ. Она даже стала чуть шире, теплее. — Неужели? Дорогая, это чудесно! Поздравляю вас обоих от всей души! — Её голос звенел искренней радостью. Она даже протянула руку через стол и ласково коснулась руки Октавии. — Когда ждать счастливого дня?       Октавия, сияя, заговорила о сроках, о своём самочувствии, о том, как счастлива. Ричард слушал, не слыша. Он смотрел в глаза Айрис. И в тот самый момент, когда та отозвала руку и подняла свой бокал для тоста, он это увидел.       Это было мгновение. Меньше, чем взмах ресниц. Что-то промелькнуло в глубине её зелёных, обычно таких ясных глаз. Не ревность. Не горечь. Нечто острее и холоднее. Быстрый, как удар змеи, расчётливый блеск. Взгляд, который оценивал, пересчитывал шансы, искал слабину. Взгляд не сестры и любовницы, а соперницы. Или, что было ещё страшнее, правительницы, чьи планы только что осложнились.       Но тут же это исчезло. Растворилось в сиянии её улыбки, в тёплых словах поздравления. Она выпила за их здоровье, расспрашивала о самочувствии Октавии с такой участливой заботой, что та вся расцвела.       Показалось, — сурово сказал себе Ричард, отводя взгляд. Усталость. Война на севере, эти вечные отчёты, отсутствие Рокэ… Да, отсутствие Рокэ оставляло в его расписании пустую, ноющую дыру, которую он никак не мог заполнить. Естественно, нервы на пределе. Айрис рада за меня. Рада, что династия будет продолжена. Она же понимает необходимость.       Он заставил себя поверить в это. Влил в себя это убеждение, как лекарство. Но яд сомнения уже был впрыснут. И он медленно, незаметно начал своё действие.       Позже, когда Октавия удалилась, сославшись на усталость, они остались вдвоём с Айрис у камина. Она сидела в кресле, поджав ноги, с бокалом вина, и смотрела на огонь. Профиль её был прекрасен и безмятежен. — Здоровый наследник — это большая удача для дома, Дикон, — тихо сказала она. — Да, — отозвался он, стоя у мантии и чувствуя, как холод от каменных стен пробирается сквозь камзол. — И для неё тоже. Теперь её положение нерушимо. — Да.       Она повернула к нему голову. В её глазах теперь не было ничего, кроме знакомой, сокрушительной нежности. — А ты? Ты счастлив?       Вопрос был простым. И он не знал ответа. Счастлив? Ребёнок был долгом. Страховкой от сплетен. Логичным шагом. Счастье… счастье было здесь, в этой комнате, в этом взгляде. Всё остальное — обязанность. — Это необходимо, — сказал он вместо ответа.       Айрис улыбнулась, но в уголках её губ была тень печали. — Я знаю. И я рада, что это случилось. По-настоящему. — Она поднялась, подошла к нему и обняла, прижавшись щекой к его груди. — Просто помни, кто твой настоящий дом. Где твоё настоящее сердце.       Он обнял её, уткнувшись лицом в её волосы, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Показалось, — повторил он про себя, уже почти веря в это. Она моя. Она всегда поймёт.       Но когда она подняла лицо для поцелуя, он, закрывая глаза, всё равно видел тот миг — тот холодный, опасный блеск в её зелёных глазах. Как осколок льда, застрявший в тёплом вине. И он знал, что этот осколок уже никуда не денется. Он будет тихо резать изнутри, напоминая, что даже в самом близком, самом запретном союзе могут быть свои, непредвиденные трещины. Особенно когда на сцену выходит законный наследник, способный отодвинуть даже самую любимую тайну на второй план.

***

      Октавию уложили спать с помощью успокаивающего отвара, который Айрис ловко предложила — «для блага ребёнка, дорогая, тебе нужен покой». Слуги разошлись по своим углам. Замок погрузился в ночную тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра в трубах.       В спальне Ричарда пахло дымом, кожей и их грехом. Они не делали это на кровати — слишком много воспоминаний, слишком много чужих запахов. Ковёр перед камином, шерсть, впитывающая тепло огня и солёную влагу их тел. Это был не любовный акт, не соединение душ. Это была вспышка. Животная, отчаянная попытка заявить права, сжечь напряжение дня, стереть тот холодный блеск в её глазах и его собственные сомнения. В нём было больше ярости, чем нежности, больше обладания, чем близости. Айрис отвечала ему с той же дикой энергией, царапая спину, кусая губы, как будто хотела оставить на нём метку поверх всех других обязательств.       Когда всё кончилось, они лежали, тяжело дыша, в переплетении конечностей и сброшенной одежды. Тепло от камина было ласковым на коже. Ричард смотрел в потолок, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту. Он ждал вопроса. Знал, что он последует. — Где твой цыганёнок? — спросила Айрис, её голос был хриплым от страсти, но уже обретал привычную, осторожную интонацию. Она повернулась на бок, опершись на локоть. Её волосы падали на его плечо. — Его нигде не видно. Обычно он крутится где-то рядом, как верный пёс. Или как тень.       Вопрос прозвучал невинно, почти небрежно. Но Ричард почувствовал, как мышцы на животе напряглись. Вот он — краеугольный камень лжи, на котором теперь держалось всё.       Он не мог сказать правду. Не мог выложить перед ней эту унизительную, душераздирающую сцену: мальчик, прижавшийся губами к его губам, его собственный шок, его мягкий, но бесповоротный отказ. Не мог признаться, что отправил Рокэ — того, кого он сам же обучил и вырастил — на верную смерть в качестве пушечного мяса, потому что больше не мог выносить его присутствия. Это была бы правда, от которой не сбежишь, и которая навсегда изменила бы взгляд Айрис на него. Не как на сильного любовника и брата, а как на человека, способного на такую жестокую, пассивную слабость.       Но и врать открыто он не мог. Ложь между ними, в их хрупком мире, была табу. Она разъедала бы основу их связи, превращая её в фарс. Он выбрал то, что казалось ему единственно возможным — полуправду. Правду, отпиленную, отшлифованную, лишённую самых острых, самых опасных осколков. — У нас… произошла размолвка, — сказал он медленно, глядя в потолок, где танцевали тени от огня. Его голос звучал ровно, почти устало. — Он стал взрослеть. Появился характер. Гордыня. — Это была не ложь. Рокэ действительно стал проявлять характер. — Он захотел большей… независимости. Я не мог ему во всём потакать. Мы поссорились.       Он сделал паузу, давая ей впитать эту картинку: дерзкий воспитанник, зазнавшийся фаворит, требующий особых привилегий. Картинку, которая была ей понятна и даже предсказуема. — И что же? Ты его выпорол? Отправил в дальние конюшни? — в голосе Айрис прозвучало лёгкое, почти насмешливое любопытство.       Ричард покачал головой. — Нет. Он сам принял решение. Уехал. Попросил отправить его служить. — Он произнёс это с подчёркнутой нейтральностью, будто речь шла о выборе карьеры, а не о бегстве в ад. — Я подписал необходимые бумаги. — Служить? — Айрис приподняла бровь. Её интерес стал более конкретным. — Где? В гвардии? При каком-нибудь полковнике адъютантом?       Вот он — самый опасный момент. Признаться, что он отдал его рядовым в пограничный гарнизон, — значит, признать, что он либо беспощадно жесток, либо полностью потерял контроль над ситуацией. Ни то, ни другое он не хотел демонстрировать. — В армию, — уклонился он, делая вид, что поправляет подушку под головой. — Точнее не знаю. Распределением занимаются в столице. Он хотел проявить себя, как настоящий мужчина. — Эта фраза прозвучала горько, но Айрис могла принять эту горечь за досаду на неблагодарность.       Она задумчиво провела пальцами по его груди. — Странно. Он всегда смотрел на тебя, как на солнце. Думала, никуда не денется. — В её тоне не было ревности к Рокэ. Было скорее удивление, как перед неожиданным поворотом в знакомой пьесе. — Ну что ж… Армия — хорошая школа для зазнаек. Либо сломает, либо выправит. А если не выправит… — она пожала плечами, и в этом жесте была вся холодная, аристократическая практичность её мира, — …то проблема решится сама собой.       Ричард сглотнул. Её слова ударили прямо в цель, в самое его тайное, ужасное опасение. «Проблема решится сама собой». Он закрыл глаза, но под веками увидел не лицо Айрис, а бледное, решительное лицо Рокэ в кабинете, требующее приказ. И своё собственное лицо, подписывающее ему смертный приговор. — Да, — хрипло согласился он. — Возможно.       Айрис, удовлетворившись ответом, прижалась к нему, её дыхание стало ровным, сонным. Но Ричард лежал с открытыми глазами. Он солгал. Нет, он не солгал. Он просто не договорил. Умалчивание — не ложь. Это стратегическая сдержанность. Так он пытался убедить себя.       Но в тишине комнаты, под мерное потрескивание поленьев, ему отчётливо слышался другой звук — скрип пера по бумаге. И виделся воск, застывающий тёмно-красным, как запёкшаяся кровь, на приказе, который он подписал. Он сослал мальчика, которого когда-то целовал в макушку, спасая от боли, на смерть. И теперь лгал о том самой женщине, ради которой, как ему казалось, он и совершил этот чудовищный, необходимый поступок.       Полуправда оказалась горше откровенной лжи. Она оставляла в душе щель, сквозь которую дул ледяной ветер вины. И Ричард знал, что этот ветер теперь будет дуть всегда. Даже в объятиях Айрис. Даже в ожидании законного наследника. Он обрёк себя на это. И, похоже, обрёк на это и её, хотя она об этом ещё не догадывалась.

***

      Дни, что Айрис провела в замке, были наполнены суетой — но не тревожной, военной, а странно уютной, домашней. Она не была гостьей. Она была хозяйкой, вернувшейся в свои владения. И эти владения, как оказалось, включали в себя не только сердце брата, но и каждый закоулок его дома.       Она начинала утро с инспекции кухни. Не просто для виду — а с пристрастием. Пробовала соусы, щупала мясо, отчитывала повариху за пересоленный суп и лично показывала, как правильно готовить паштет из дичи, который так любил Ричард в детстве. — Он должен быть нежным, как облако, Марта! Ты растираешь, как будто месишь глину! — её голос, звонкий и властный, разносился по каменным сводам. И старая Марта, обычно ворчливая, лишь краснела и кивала, пленённая харизмой леди и её абсолютной правотой.       Потом был сад. Весна только начинала отвоёвывать землю у зимы, но Айрис уже видела то, чего не видел никто. Она ходила по ещё голым дорожкам в мужских сапогах и простом шерстяном платье, тыкая тростью в спящие клумбы. — Здесь — ранние тюльпаны. Я пришлю луковицы из своих оранжерей. А здесь, у южной стены, можно попробовать высадить лаванду. Она будет отпугивать мошек летом. И пахнуть будет… — она закрыла глаза, вдыхая воображаемый аромат, — …чудесно.       Главный садовник, человек почтенного возраста, не спорил. Он лишь записывал в потрёпанную книжечку её указания, время от времени одобрительно крякая. Её знания были бесспорны, её вкус — безупречен.       Она заглянула в гардеробную Октавии. Вежливо, с милой улыбкой попросила показать её платья на предстоящий сезон. Просмотрела их с видом знатока и осторожно, но недвусмысленно намекнула, что некоторые фасоны «уже немного устарели» и что у неё, Айрис, есть прекрасный портной, который мог бы сшить что-то более соответствующее статусу герцогини Надора. Октавия, смущённая и польщённая вниманием столь элегантной родственницы, только соглашалась.       Но самый большой «подарок» ждал Ричарда в его же кабинете. В один из вечеров он вошёл и замер. Тяжёлые портьеры тёмно-зелёного бархата, висевшие здесь со времён его отца и придававшие комнате солидную, мрачноватую торжественность, исчезли. Их место заняли новые — из плотной шерсти цвета спелой сливы, с вытканным по краю тонким серебряным узором. — Что это? — спросил он, не в силах скрыть изумление.       Айрис, сидевшая в его кресле и листавшая какие-то счета, подняла на него сияющий взгляд. — Нравится? Зелёный был ужасно мрачным. Давил на сознание. А этот цвет, он тёплый. Солидный. И отлично сочетается с деревянной обшивкой. Смотри, как играет свет от камина на серебряной нити!       Она говорила с восторгом художника, нашедшего идеальный мазок. И он не мог не признать — комната действительно преобразилась. Стала уютнее, светлее, современнее. Но это была не его перемена. Это было вторжение. Она изменила его пространство, не спросив. Как будто стирая следы прошлого, следы его отца, его одиноких вечеров, его жизни до неё. — Ты могла бы посоветоваться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И испортить сюрприз? — она встала и подошла к нему, положив руки ему на грудь. — Кроме того, я знаю твой вкус лучше, чем ты сам. Ты всегда любил глубокие, ягодные оттенки.       Он не любил. Или, может быть, любил, но никогда об этом не задумывался. Айрис присваивала ему вкусы, воспоминания, предпочтения. И делала это с такой лёгкостью и уверенностью, что сопротивляться было почти кощунственно.       Каждый её шаг, каждое распоряжение было идеально логичным, разумным, направленным на улучшение. Но в совокупности они создавали ощущение плавного, неумолимого перехвата власти. Не политической — бытовой. Она наполняла замок собой. Своими ароматами (она привезла с собой сухие лепестки и расставила их в вазах), своими цветами, своим вкусом. Даже воздух здесь стал другим — не замковым, затхлым и строгим, а жилым, почти семейным.       Ричард наблюдал за этим с растущей внутренней тревогой. Ему нравилось видеть её энергичной, хозяйственной. Это напоминало ему их общее детство, когда она была центром его вселенной. Но теперь этот центр начинал вытеснять всё остальное. Её присутствие делало Октавию ещё более призрачной, а отсутствие Рокэ — ещё более зияющим. Она заполняла пустоты, но делала это так, будто эти пустоты были ошибкой, которую нужно срочно исправить.       Перед отъездом, уже сидя в карете, она взяла его за руку через окно. — Всё будет как надо, Дикон. Дом в порядке. Жена под присмотром. Ребёнок будет здоров. — Она говорила эти слова, глядя ему прямо в глаза, и в них была бездна обещаний и приказа. — А ты не мучай себя из-за того мальчишки. Он сделал свой выбор. Дворянин отвечает за тех, кто остаётся. За семью.       Карета тронулась. Он стоял на ступенях, провожая её взглядом, и чувствовал странное смешение облегчения и потери. С одной стороны, тягостное напряжение её визита, этот постоянный театр на глазах у слуг, ушло. С другой — замок внезапно показался ему пустым и безликим, несмотря на новые портьеры. Будто из него вынули душу, оставив лишь красивую, правильную оболочку.       Он вошёл внутрь, в прихожую, где пахло теперь её духами и принесённой ею лавандой. Он был дома. Но ощущал себя гостем. Гостем в идеально обустроенном, лишённом прошлого пространстве, которое теперь навсегда будет нести на себе отпечаток её воли. И он понял, что Айрис уехала не просто так. Она утвердила своё право. Не только на него. На всё это. На его дом, на его будущего наследника, на его жизнь. И самое страшное было в том, что часть его была этому рада. А другая часть — та, что подписала приказ о переводе Рокэ, — смотрела на новые сливовые портьеры и видела в них не тепло и уют, а цвет королевской мантии, мягко, но неотвратимо смыкающейся вокруг его горла.