Табор уходит в небо

На краю Земли, по тропинке ночи, ты уходишь прочь, я бегу по следу.

Страж ворот земных отвечать не хочет, нечем мне помочь — мне твой путь неведом.

Я спрошу ветра Севера и Юга, как разрушить скорбь — я не знаю правил.

Не бывало в мире вернее друга, так зачем теперь ты меня оставил?

Плач Гильгамеша об Энкиду — Канцлер Ги ©

      Мысль пришла внезапно, как удар молнии в душную, предгрозовую тишину его существования. Он наблюдал, как Айрис, сидя в его кресле, раздавала распоряжения управителям о весеннем севе. Её голос был ровным, уверенным, её решения — безупречными. И в этот момент он с абсолютной, леденящей ясностью осознал: ему здесь не место. Не то чтобы он был лишним — его титул, его подпись, его физическое присутствие были необходимыми печатями на её решениях. Но он сам, Ричард Окделл, его воля, его ум, его желания — были абсолютно не нужны. В этом отлаженном механизме, которым она стала управлять, он был просто шестерёнкой с гербом.       И тогда мысль, тихо дремавшая где-то на задворках сознания, вырвалась на свет.       Мой сын мёртв. Он никогда не родится. Он — призрак.       А Рокэ жив.       Простое, неопровержимое, ужасающее своей очевидностью утверждение. Он потерял будущее в лице нерождённого наследника. Но он терял и прошлое в лице Рокэ, сознательно отталкивая его, закапывая заживо в грязи пограничной войны. И всё это — ради чего? Ради того, чтобы сидеть здесь, в этом прекрасном, мёртвом замке, и наблюдать, как Айрис вершит его судьбу?       Рокэ жив. И он там, где каждый день может стать последним. Где пуля, шальная стрела, болезнь или мороз могут в любой момент оборвать эту нить. И что тогда останется у Ричарда? Воспоминание о том, как он оттолкнул мальчика, которого сам же и вытащил из нищеты? Как его последним словом для него был холодный, вежливый отказ, а последним действием — приказ об отправке на убой?       Это была не любовь. Это был ужас. Ужас перед бесплодностью собственной жизни, перед тем, как он разменивает всё живое на мёртвый долг и удобную апатию. Рокэ был его самой большой ошибкой и, как ни парадоксально, — единственным живым свидетельством того, что он, Ричард, вообще что-то значил. Он оставил след в этом человеке. Не только шрам на спине, но и знания в голове, умение в руках, ту самую силу духа, которая позволила ему выжить и даже дерзить в ответ. И теперь он, Ричард, собирался просто позволить этому свидетельству исчезнуть?       Нет. Не может.       Решение созрело мгновенно, без сомнений. Он не ехал, чтобы признаваться в чувствах. Чувств таких у него не было и не могло быть. Он ехал, потому что был должником. Должником перед тем мальчиком, которого недолюбил, недоучил, недоспас. Долг нужно было оплатить. Лично. Пока не стало слишком поздно.       Он поднялся на следующий день на рассвете, ещё до того, как Айрис проснулась. Он не стал писать ей объяснительных записок. Он просто приказал оседлать своего самого выносливого коня и собрать лёгкий дорожный ранец. Он сказал старому конюху, что едет с инспекцией на северные рубежи — внезапно, инкогнито, чтобы видеть реальное положение дел. Это было правдой. Но не всей.       Когда он уже выезжал со двора, обернувшись в простой дорожный плащ, из окна наверху мелькнуло лицо Айрис. Она смотрела на него, и даже на расстоянии он почувствовал, как её взгляд, обычно такой ясный, стал острым и холодным, как лезвие. Он помахал рукой — обычный, деловой жест — и выехал за ворота, не оглядываясь.       Ветер бил ему в лицо, пахнул свободой и дорожной пылью. Он гнал коня вперёд, на север, туда, где кончались ухоженные поля Надора и начиналась дикая, воюющая земля. Он ехал не к любовнику. Он ехал к своему воспитаннику. К единственному живому существу, которому он был по-настоящему, пусть и уродливо, нужен. И которого он теперь, как безумец, хватал за соломинку, чтобы не утонуть окончательно в тихом, благополучном болоте, которое она, Айрис, так старательно для него обустраивала. Он ехал увидеть живого человека. Пока тот ещё был жив.

***

      Слух пришёл, как всегда, из самого грязного источника — от нового пополнения, сына какого-то надорского мелкого дворянина, который, видимо, слышал семейные пересуды. Он проболтался в бане, после того как хлебнул лишнего из той самой, герцогской, бочки. — …да этот ваш цыган счастливчик, что при нём герцог подобрел, — бубнил он, размазывая мыло по худой груди. — А то ведь у Окделлов рука лёгкая на фаворитов была. Вот Придда, того оруженосца… красавец был, говорят, не хуже твоего. И что? Кончил плохо. На дуэли. Из-за какой-то ерунды. А ходили шёпоты, что герцог сам спровоцировал, ревновал к кому-то там… или просто надоел. Кто их знает, этих извращенцев.       Рокэ, сидевший на соседней лавке и точивший свой кинжал, замер. Лезвие со скрежетом остановилось на точильном камне. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, ударив в виски. — Что? — его голос прозвучал хрипло, неестественно громко в шуме пара. — Да Влентин Придд, — парень, довольный вниманием, оживился. — Оруженосец герцога, тот только в Лаике успел учиться. Лет семь-восемь назад. Погиб. Дуэль. Всё замолчали, но слухи-то остались.       Мир вокруг Рокэ поплыл. Валентин Придд. Оруженосец. До него. Красавец. Погиб на дуэли. «Рука лёгкая на фаворитов… ревновал… надоел…»       Всё, что он знал о Ричарде, всё, что он начинал с таким трудом переосмысливать — холодная забота, щедрые, но безличные подарки, чувство долга — вдруг треснуло и пошло трещинами. А если… если это не было исключением? Он не был первым. До него был кто-то другой. Молодой, красивый. И этот кто-то умер. При странных обстоятельствах. И Ричард, если верить слухам, был к этому причастен.       Был другой оруженосец. До него. Валентин Придд. Погиб на дуэли. Из-за сплетен. А сплетни — из-за «нежности» Ричарда.       Всё встало на свои места с ледяной, ужасающей ясностью.       Петушок на столе в день ожога. Ричард тогда сказал: «Это чтобы ты помнил, что второй раз не даётся.»       Слова в спальне после ожога: «Жаль, я этому научился слишком поздно.»       «Слишком поздно» для кого? Теперь он знал. Для Валентина Придда. Ричард не умел оказывать первую помощь. Не спас того мальчика. А потом научился. И спас его, Рокэ, когда тот упал на горн. Эта «нежность», эти поцелуи в дороге — это была не похоть. Это была паника. Паника человека, который однажды уже потерял своего воспитанника и теперь, в ужасе, хватался за живого, пытаясь удержать жизнь любой ценой, даже ценой неподобающих, с точки зрения света, жестов.       Его тошнило. Не от отвращения, а от ледяного, всепоглощающего страха. Страха, что он был не уникальной ошибкой, не «чудом», а очередным в ряду. Что его драма, его боль, его любовь — были всего лишь повторением старого, грязного сценария. Что все эти подарки, эта забота — не знаки уважения или искупления, а просто плата. Плата за молчание, за услуги, за то, чтобы он держался на расстоянии и не устраивал сцен, как его предшественник.       Рокэ сидел на своей наре, сжав голову руками. Его мир рухнул во второй раз. Первый раз — когда Ричард отверг его любовь. Второй — сейчас, когда он узнал, что, возможно, никогда и не был для Ричарда ничем особенным.       Все подарки, все эти «помню», «исправляюсь», «спасибо» — всё это теперь выглядело как изощрённая, циничная игра. Игра человека, который уже проходил этот путь. Который знает, как привязать, как обласкать, а потом… а потом что? Выбросить? Убрать с дороги?       Он не знал, чему верить. Правде ли о Придде или благородному образу, который Ричард так старательно выстраивал своими подарками. Но одно он знал точно: та хрупкая, едва наладившаяся связь, тот мост из благодарности и уважения, который он начал строить, был разрушен. Теперь между ними лежала не только его безответная любовь, но и тень мёртвого юноши с красивым именем — Валентин Придд. И Рокэ понятия не имел, как жить с этим знанием. И как встречать Ричарда, который, возможно, уже был в пути, ничего не подозревая о том, какую бомбу только что разорвало в душе его воспитанника.       Он бросился к Лэдду, к Гейту, пытаясь выведать подробности. Но те только хмурились и отмахивались. Потом к ним подошёл сам полковник Горский. Его лицо было каменным. — Рядовой Рокэ, — сказал он тихо, но так, что слышно было каждое слово в затихшей палатке. — Я понимаю твой… личный интерес. Но герцог Окделл — наш благодетель. Его прошлое — его дело. Солдатская болтовня, порочащая честь того, кто кормит и вооружает нас — это не просто глупость. Это измена. Той самой руке, что не даёт нам замёрзнуть и быть перебитыми как щенкам. Я приказываю забыть эту тему. И если я услышу ещё одно слово — от любого из вас, — его взгляд скользнул по всем присутствующим, — будет тридцать суток ареста на хлебе и воде. Всем. Понятно?       Угроза была серьёзной. Арест в такую погоду был равен смертному приговору. Все замерли, потупив взгляды.       После этого в палатке воцарилась тяжёлая, неловкая тишина. Даже Гейт не шутил. На Рокэ смотрели уже не с завистью или уважением, а с опаской. Он был не просто фаворитом. Он был проблемой. Связью с могущественным и, возможно, опасным человеком, чьё прошлое било током даже здесь, в этой дыре.       Рокэ сидел на своей наре, сжав голову руками. Его мир рухнул во второй раз. Первый раз — когда Ричард отверг его любовь. Второй — сейчас, когда он узнал, что, возможно, никогда и не был для Ричарда ничем особенным.       Дни после слуха тянулись мучительно. Рокэ метался между обидой, ревностью к призраку и холодным анализом. Он знал, как искажали его собственную историю с Ричардом. Из страха, покорности и молчаливой преданности сделали грязную связь. Так где гарантия, что с Приддом не было так же? Может, там вообще всё было иначе? Но эта мысль лишь подливала масла в огонь: почему он, Рокэ, ничего об этом не знал? Ведь были моменты… после ожога, те редкие разговоры в библиотеке… ему казалось, они были хоть как-то близки. А выходит, целый пласт жизни Ричарда, его боль, его вина — были от него скрыты. Его считали недостаточно важным, чтобы посвятить? Или просто боялись напугать?       Мысль, что они могут больше никогда не увидеться (война есть война, да и Ричард вряд ли захочет встречи после того фиаско), глодала его изнутри. Вопросы требовали ответов, а ответов не было.       Именно в это время, в один из серых, слякотных полдней, когда гарнизон был занят чисткой оружия после утреннего дозора, к воротам крепости подъехал одинокий всадник. Он был в дорожном плаще, забрызганном грязью, лицо скрывал капюшон. Но осанка, посадка в седле, сам конь — чистокровный гнедой жеребец, явно не местной породы — выдавали в нём знатного человека.       Часовой окликнул его. Всадник откинул капюшон. Ричард Окделл, герцог Надора, с лёгкой усталой улыбкой взглянул на потрёпанные стены Серой Скалы. Весть пронеслась по крепости быстрее, чем сигнальный рог.       Рокэ узнал об этом, когда его срочно вызвали в землянку полковника. Его ноги стали ватными. Сердце заколотилось где-то в горле. Он здесь. Зачем? Чтобы проверить свою «инвестицию»? Чтобы окончательно разорвать то, что осталось? Или чтобы убрать назойливое напоминание о прошлом, которое начало говорить?       В землянке пахло дымом, кожей и влажным сукном. Полковник Горский стоял навытяжку. А у грубого стола, сняв плащ, сидел Ричард. Он выглядел усталым, похудевшим, но его серые глаза, как всегда, видели всё. Они устремились на Рокэ, и в них мелькнуло что-то сложное — облегчение? Тревога? — прежде чем стать привычно-сдержанными. — Рядовой Рокэ, — сухо кивнул полковник. — Его светлость герцог Окделл. Инкогнито. Желает с тобой побеседовать. Наедине.       Последнее слово повисло в воздухе приказом. Горский развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь.       Остались они вдвоём. Тесная, пропахшая потом землянка. И тот человек, из-за которого у Рокэ всё внутри переворачивалось.       Ричард смерил его взглядом. Взглядом, который когда-то заставлял Рокэ трепетать от страха и обожания. Теперь в ответ он увидел только настороженную, почти враждебную замкнутость. Мальчик исчез. Перед ним стоял солдат, закалённый в боях и, судя по всему, чему-то научившийся. — Ты выглядишь… живым, — произнёс наконец Ричард. Его голос был ровным, но в нём слышалась странная хрипотца, будто от долгой дороги или от сдерживаемых эмоций. — Это главное.       Рокэ молчал. Он не знал, что сказать. «Спасибо, что не убил, как предыдущего?» Слова застревали комом в горле. — Я приехал… — Ричард запнулся, что было для него необычно. Он, казалось, искал слова. — Я приехал увидеть. Своими глазами. Как ты… как здесь. И… — он выдохнул, и его взгляд стал прямым, почти беззащитным, — и сказать, что то, что случилось между нами в кабинете… я был неправ в том, как это сказал. Я не хотел причинить тебе такую боль.       Это было не «прости». Это было «я был неправ». Признание ошибки. От человека, который никогда ни перед кем не оправдывался. Но для Рокэ, с его новым знанием, эти слова прозвучали фальшиво. Как отрепетированная фраза, которую говорят, чтобы успокоить, прежде чем… Что? Выбросить? Отправить на самое опасное задание? Убрать с глаз долой окончательно?       В землянке командования пахло дымом и мокрой шерстью. А у грубого стола сидел Он. Ричард. В дорожном плаще, с тенью усталости на лице, но живой, настоящий, здесь. Их взгляды встретились, и в воздухе повисло всё несказанное за месяцы разлуки: боль, стыд, неловкость, и теперь — новые, колючие вопросы.       Рокэ молчал, сжимая кулаки за спиной. Слова не шли. Вместо них из глубины, помимо его воли, вырвалось: — Мне рассказали про Валентина Придда.       Ричард замер. Не побледнел от гнева, не вспыхнул. Он просто застыл. Как человек, которого ткнули в незажившую рану. — Что тебе рассказали? — спросил он очень тихо. — Что ты его совратил, — выпалил Рокэ, и тут же внутри него что екнуло: ведь он-то знал, что это ложь. В их-то истории Ричард был как раз тем, кто отталкивал.       На лице Ричарда промелькнуло что-то странное. Не боль, не гнев. Почти горькая усмешка. Он медленно покачал головой. — Ну, только если так же, как тебя. А я тот ещё совратитель, — он произнёс это тихо, с лёгким, усталым сарказмом, и уголок его губ дрогнул. Шутка. Горькая, неуместная, но снимающая напряжение.       Рокэ почувствовал, как камень свалился с души. Он угадал. Это была ложь. Но правда… — Расскажи, — попросил он, и его голос звучал уже не как обвинение, а как просьба. — Как было на самом деле?       Ричард вздохнул, отводя взгляд. Ему было явно неловко. Неловко до боли. — Я… когда сильно переживаю за близкого человека, могу позволить себе… излишнюю тактильность, — начал он, подбирая слова с невиданной осторожностью. — Для меня это просто… контакт. Утешение. А для людей это может быть… неверно истолковано.       Он рассказал. Про падение с дерева, про перелом, про свою панику в телеге. Про поцелуи в висок, в макушку, в плечо — «как ребёнка успокаивают». Про слухи, которые поползли мгновенно — «такие же, как о нас с тобой, когда тебе было четырнадцать». И тут голос Ричарда надломился. — Но если ты к этим слухам привык и адаптировался, то Валентин не смог. Он был из дворянской семьи. И он меня очень уважал. Слишком. Он счёл, что эти слухи разрушают не его репутацию, а мою. Вызвал на дуэль одного из мерзавцев. И в этой дуэли был убит. Ричард замолчал, глотая ком в горле. Он смотрел в стол, но видел, видимо, совсем другое. — Я не знал о дуэли. Пришёл, когда всё кончилось. Он умирал у меня на руках. А я… я не знал, как оказать первую помощь. Не умел. — Голос его стал совсем тихим, полным самоедства. — Я был плохим наставником. Плохим сеньором. Плохим во всём. Мне до сих пор стыдно. Каждый день. Ты не представляешь, насколько.       Он закончил, и в землянке воцарилась тишина, полная этой исповедальной боли. Рокэ стоял, и его собственная обида, ревность, недоверие — всё это рассыпалось в прах перед этой нагой, сокрушительной виной. Он поверил сплетням. Хоть на минуту, но поверил. И ему стало дико стыдно. Глаза его наполнились влагой не от жалости к Ричарду, а от стыда за себя.       Ричард поднял взгляд и увидел его лицо. Увидел блеск в глазах, дрожание губ. Он не понял до конца причин — подумал, может, на Рокэ так подействовала история о смерти. Но реакция его была мгновенной, рефлекторной, старой как мир: кому-то плохо — нужно утешить.       Он встал и, не говоря ни слова, перешёл расстояние, отделявшее их. Обнял Рокэ. Не как любовник. Твёрдо, по-отцовски. Одна рука легла на его затылок, другая — на спину, чуть ниже страшного шрама. Он притянул его к себе, прижав голову к своему плечу, и начал гладить по волосам, по спине — теми самыми медленными, успокаивающими движениями, которые знал так хорошо. — Тихо, — прошептал он ему прямо в ухо, губами касаясь виска. — Тихо, маленький. Всё уже прошло. Это не твоя вина. Никогда не твоя.       И Рокэ, зажатый в этих объятиях, вдыхая знакомый запах дорожной пыли, кожи и Ричарда, понял страшную вещь. Он простил ему всё. И себя — за свою минутную слабость. И эту ужасную историю. Потому что в этом объятии не было лжи. Была только та самая, неловкая, чрезмерная, спасительная тактильность человека, который больше всего на свете боялся потерять тех, за кого чувствовал ответственность. И уже однажды потерял. И теперь, сам того не ведая, держался за того, кто остался, так крепко, как будто боялся, что и он растворится в воздухе.       И Рокэ позволил ему это. Позволил, потому что это было всё, что он мог от него получить. И потому что это, как ни странно, было именно тем, что ему было нужно больше всего на свете в этот момент. Не секс, не любовь. Просто — чтобы его держали. Чтобы его не отпускали. Чтобы хоть кто-то в этом жестоком мире считал его своей ответственностью. Даже если этот «кто-то» был причиной всех его бед.       Объятие длилось недолго. Несколько секунд, за которые Рокэ успел погрузиться в это странное, болезненное блаженство, а Ричард — осознать, что он снова перешёл грань. Он резко, но не грубо отстранился, положив руки на плечи Рокэ, будто отодвигая его на безопасное расстояние. Его лицо снова стало замкнутым, учительским, но в глазах ещё плескались отголоски недавней боли и неловкости. — Вот… вот так всё и было, — сказал он, прочищая горло. — Еще вопросы?       Вопросов было миллион. Но главный — «почему ты мне раньше не рассказал?» — застрял в горле. Потому что ответ был очевиден. Потому что их отношения никогда не были такими, где делятся самым сокровенным горем. Потому что Рокэ был сначала подозреваемым фаворитом, потом проблемой, потом изгнанником, а теперь… а теперь кем? Воспитанником, за судьбу которого всё ещё болит сердце? Или живым напоминанием о всех его провалах? — Нет, — тихо сказал Рокэ, опуская взгляд. Его щёки горели от стыда и от тепла того объятия. — Спасибо, что… что сказали правду.       Ричард кивнул, отпустил его плечи и отошёл к столу, будто ища опоры. — Я пробуду здесь пару дней, — сказал он уже более собранно, возвращаясь в роль начальника. — Нужно оценить обстановку на границе лично. Полковник предоставит мне отчёт. Ты… — он запнулся, — ты в порядке? Снабжение доходит? Никаких проблем?       Рокэ чуть не рассмеялся. Проблем? Только одна — ты здесь, и я не знаю, как дышать рядом с тобой. Но сказал: — Всё доходит. Спасибо. Новые мушкеты… они спасли много жизней в прошлую атаку. — Хорошо, — Ричард отвернулся к карте, висевшей на стене землянки, давая понять, что личная часть разговора окончена. Но его плечи были менее напряжёнными, чем когда он вошёл. Груз, который он нёс в одиночку столько лет, хоть на йоту, но уменьшился. Кто-то ещё знал правду. И этот кто-то был не судьёй, а почти что соучастником той же боли от сплетен.       Для Рокэ следующие два дня прошли в каком-то сюрреалистичном тумане. Ричард был в крепости, но их пути почти не пересекались. Он видел его издали: на стенах с полковником, в конюшне, где тот проверял своих лошадей, в столовой, где он ужинал с офицерами. Он был герцогом, проверяющим вложения. Но иногда их взгляды встречались. И в эти секунды не было ни гнева, ни отстранённости. Было взаимное, тяжёлое понимание. И что-то ещё… неловкая благодарность Рокэ за то, что выслушал, и какое-то новое, осторожное уважение Ричарда к солдату, которым стал его бывший воспитанник.       Накануне отъезда Ричард снова вызвал его. Уже не в землянку, а в пустующую караульку у ворот. Вечерело. В воздухе пахло дымом и весенней сыростью. — Я уезжаю завтра на рассвете, — сказал Ричард без предисловий. — Прежде чем уеду… Ты останешься здесь. Но я хочу, чтобы ты знал. — Он помолчал, выбирая слова. — Ты не Придд. И я… я не собираюсь повторять тех ошибок. Твоя служба — твой выбор. Я вмешиваться не буду. Но если… если будет совсем невмоготу. Если потребуется помощь — забудь про гордость. Шли весточку. Любую.       Он не предлагал вернуться. Не давал пустых обещаний. Он просто протягивал верёвку. На случай крайней нужды. Это было больше, чем Рокэ ожидал. И меньше, чем он мог желать. Но это было честно. — Хорошо, — кивнул Рокэ. — И ещё… береги спину. Тот шрам… — Ричард махнул рукой, не закончив. Он, видимо, тоже вспомнил тот день в кузнице и всё, что за ним последовало. — В общем, будь осторожен.       Он повернулся, чтобы уйти, но задержался на мгновение, глядя куда-то в сторону темнеющих холмов. — И спасибо, — тихо добавил он, уже почти не к нему, а в пространство. — За то, что выслушал.       На следующее утро Ричард уехал так же незаметно, как и приехал. Но в гарнизоне что-то изменилось. Полковник, проходя мимо Рокэ, кивнул ему чуть менее официально. Лэдд как-то раз сказал: «Ну что, твой герцог-то, оказывается, живой человек. А не каменный идол, как думалось». Даже сплетни о Придде как-то поутихли, затерявшись среди более насущных солдатских тем.       Рокэ вернулся к своей жизни. К дозорам, к холоду, к грязи. Но внутри него теперь жило не только больное, невысказанное чувство. Жило знание. Знание, что за всеми титулами, деньгами и прошлыми ошибками Ричард Окделл — всего лишь человек. Со своим горем, своей виной и своей странной, неуклюжей манерой заботиться. И что этот человек, кажется, наконец-то начал видеть в нём не мальчика, не проблему, а солдата. Почти что — взрослого. И это, как ни странно, было первым шагом к чему-то, что уже не было ни мучительной зависимостью, ни холодной враждой. К чему-то новому, ещё не имеющему названия. Но чему-то такому, что можно было пережить. Даже здесь, на краю света.