Табор уходит в небо

      Письмо пришло с обычным обозом, в потрёпанном кожаном мешке с прочей служебной корреспонденцией. Конверт был неофициальный, без герба, но почерк на нём заставил сердце Рокэ. ёкнуть ещё до того, как он разобрал имя. Это был почерк Ричарда. Но не твёрдый, уверенный почерк приказов. Буквы плясали, линии дрожали, как будто их выводила рука больного или очень пьяного человека.       Он взял конверт, почувствовав, как пальцы холодеют. Отнёс в свою землянку, закрыл дверь. Минуту просто сидел, глядя на него, боясь открыть. Всё, что приходило от Ричарда за последние месяцы, было сухими, корректными, убийственно далёкими распоряжениями или ответами на рапорты. Это было иное.       Он вскрыл конверт. Внутри лежал один-единственный, смятый листок. Два предложения. Девять слов.       «Рокэ. Приезжай. Я устал тебя гнать от себя прочь.»       Он прочёл. Потом ещё раз. Медленно, вслух, будто проверяя, не сон ли это. Слова не менялись. Они горели на бумаге, простые и невыносимые.       Сначала пришло недоверие. Насмешка? Но Ричард не был жесток в таких мелочах. Проверка? На что? Его готовности бросить пост? Слишком глупо. Письмо перехватили, подменили? Но почерк, этот сломанный, уставший почерк был слишком правдоподобен.       Потом пришёл страх. Леденящий, пронизывающий. С Ричардом что-то случилось. Что-то ужасное. Болезнь. Нападение. Он ранен, умирает, и это — последний, запоздалый порыв? «Я устал» — звучало как предсмертная исповедь.       И тогда, прорвав плотину страха и недоверия, хлынула Надежда. Дикая, ослепляющая, запретная. Та самая, которую он пытался похоронить в снегах Серой Скалы, завалить бумагами рапортов, задавить дисциплиной. Она встала во весь рост, оглушая его своим рёвом. Он зовёт. Он сдался. Он устал бороться. Он хочет, чтобы я был рядом.       Рокэ вскочил, схватившись за край стола, чтобы не упасть. В груди бушевал ураган. Весь его холодный, выстроенный с таким трудом мир офицера, командира, человека, который «справился», — рассыпался в прах за десять секунд. Не было ни гарнизона, ни долга, ни звёзд на погонах. Были только эти слова и всепоглощающая, физическая потребность двигаться. Ехать. Бежать. Лететь. Сейчас. Сию секунду.       Он выскочил из землянки, почти сбив с ног зашедшего с докладом Лэдда. — Седлай Моро! — бросил он, даже не оборачиваясь, уже мчась к себе, чтобы схватить хоть что-то из вещей. — Куда, лейтенант? Тревога? — окликнул его ошалевший Лэдд. — Домой! — крикнул Рокэ в ответ, и это слово вырвалось само, глубже и правдивее любого «в Надор» или «к герцогу».       Через полчаса он уже стоял перед полковником, бледный, с горящими глазами, с тем самым листком в руке. — Срочное частное дело. Герцог требует моего немедленного присутствия, — сказал он, и его голос звучал металлически твёрдо, не оставляя сомнений в подлинности вызова. Он показал письмо. Полковник, взглянув на знакомый, хоть и странный почерк герцога, лишь кивнул. Среди офицеров уже ходили слухи об «особых отношениях» лейтенанта с герцогом. Отказывать было неразумно. — Удачи, лейтенант, — только и сказал старый полковник, глядя ему вслед. В его взгляде было понимание, смешанное с лёгкой тревогой. Он видел, как этот юноша горел, и видел, как тот потух. А теперь, казалось, его снова подожгли. И полковник не был уверен, что это к добру.       Рокэ не взял обоз, не взял сопровождение. Только Моро, фляга с водой и свёрток с едой. Дорогу он знал. На этот раз не было смертельной стужи, не было погони. Была только жгучая, всёпоглощающая спешка. Каждый удар копыт о землю отбивал в его голове ритм: Он-зо-вёт. Он-зо-вёт.       Он не думал о том, что будет потом. Не думал о возможной ловушке, о новом разочаровании, о боли, которая может ждать его в конце пути. Мысль об этом отскакивала, как от брони. Потому что Ричард написал «я устал». И для Рокэ, годами питавшегося крохами его внимания, это было больше, чем любое признание в любви. Это было приглашением войти в ту самую запретную зону близости, откуда его всегда гнали. И он летел на этот огонь, как мотылёк, уже обжёгшийся однажды, но не способный научиться. Потому что это был единственный свет в его тёмном мире.

***

      Два месяца. За это время успела растаять последняя грязь снега, зазеленеть поля, и в жизни Ричарда произошло событие, перечеркнувшее все его неуверенные планы. Октавия, всё ещё бледная, но с каким-то новым, тихим светом в глазах, сообщила ему новость. Она снова беременна. На этот раз всё хорошо, уверяла лекарь. Здоровье крепкое. Для Ричарда это известие было ударом под дых. Не радостным, не горьким — оглушающим. Это был приговор. Приговор его попыткам что-то изменить. В тот самый момент, когда он, в пьяном отчаянии, позвал Рокэ назад, жизнь ставила на своём месте жирную, нестираемую точку. У него будет законный наследник. Его династия продолжится. Его долг перед фамилией будет исполнен. И Октавия, эта тихая, печальная женщина, навсегда займёт в его жизни место матери его детей. Место, которое для Рокэ было символом его ненужности. Именно с этим знанием, тяжёлым, как свинец на сердце, он ждал Рокэ. Его «торг» с самим собой теперь казался жалкой, детской игрой. Какой может быть «компромисс», когда реальность выстроила такие непроходимые стены?       Рокэ промчался весь путь почти без остановок, меняя лошадей на почтовых станциях, спал урывками в седле. Когда зубчатые стены замка Надор показались на горизонте, его охватила странная смесь лихорадочной радости и леденящего страха — вдруг это сон? Вдруг письмо было мистификацией?       Но ворота распахнулись перед ним. Слуги, узнавшие его, поклонились с тем особым, понимающим выражением, которое он так ненавидел. «Любимец герцога вернулся». Он не обращал внимания. Он почти бежал по знакомым коридорам к кабинету, не слыша приветствий, не чувствуя усталости. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и влететь в ту комнату первым.       Он толкнул дверь без стука.       Ричард стоял у камина, спиной ко входу. Он обернулся на звук. Они замерли, глядя друг на друга.       Ричард увидел не офицера, а того самого, дикого, отчаянного мальчишку с горящими глазами, каким Рокэ был в день их первой разлуки. Только теперь в этих глазах была не боль, а лихорадочная, всепоглощающая надежда. И Ричард понял всю глубину своей ошибки. Он думал, что подготовился, что найдёт слова. Но перед этой немой, животной силой ожидания все его планы рассыпались. — Ты приехал, — тихо сказал Ричард. Это была констатация. И мольба.       Рокэ не ответил. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Взгляд его скользнул по лицу Ричарда, ища подтверждения, разрешения, знака. Он увидел усталость, смятение, тревогу. И прочёл это по-своему — как волнение, как последние колебания перед падением. — Ты позвал, — глухо сказал Рокэ. — Я здесь.       И он закрыл оставшееся между ними расстояние. Его руки, сильные и уверенные после месяцев армейской жизни, поднялись и легли на плечи Ричарда. Не для объятия. Для удержания. Чтобы тот не сбежал в последний момент. Его взгляд приковался к губам Ричарда.       Ричард почувствовал, как всё внутри него сжалось в ледяной ком. Нет. Не так. Всё не так. — Рокэ, подожди…       Но Рокэ уже не слышал. Или слышал, но воспринимал как последний барьер, который нужно снести. Он наклонился. Его губы грубо, неумело, но с невероятной силой намерения прижались к губам Ричарда. Это был не поцелуй. Это была печать. Закрепление договора. Ты мой. Наконец-то.       Одновременно, одной рукой, он начал судорожно теребить застёжку на камзоле Ричарда, пытаясь расстегнуть её, добраться до кожи, до тела, до доказательства, что это реально.       Шок парализовал Ричарда на секунду. Потом сработал инстинкт. Не отвращения, а паники. Он резко отстранился, схватив Рокэ за запястья, с силой отрывая его от себя. — Стой! — его голос прозвучал хрипло, почти как крик. — Рокэ, остановись! — Ты не понял. Всё изменилось.       Рокэ отпрянул, будто его ударили. Его глаза, секунду назад полные торжества, стали пустыми, затем в них вспыхнуло непереносимое недоумение и боль.       Ричард отвёл взгляд. Он не мог больше выдерживать этот взгляд. — Октавия беременна.       Слова упали в тишину, как камни в бездонный колодец. Рокэ не дёрнулся, не вскрикнул. Он просто застыл. Вся его поза, всё его существо будто окаменело. Внутри же бушевал вихрь, выворачивающий наизнанку все его страхи и надежды за последние семь лет.       В его постели — его жена. И в его будущем — его ребёнок. Для меня там нет места. Ни в одной из этих ролей. Ни в той, которой я боялся. Ни в той, которой я жаждал. И, кажется, даже в той, которой я был — в роли ученика, воспитанника — тоже нет, потому что теперь у него будет собственный сын.       Он почувствовал, как почва уходит из-под ног не метафорически. Мир потерял все ориентиры.       Он молчал. Ждал. В этом молчании была последняя, тонюсенькая ниточка надежды. Скажи, что есть необходимость. Скажи, что, несмотря на жену и ребёнка, я нужен тебе. Как мужчина. Как тот, кого ты звал.       Ричард посмотрел на него. Он видел эту надежду. И видел, что должен её убить. Окончательно. Ради них обоих. — Рокэ… — его голос сорвался. — Ты нужен мне. Но не так. Я не могу… — Не можешь, — повторил Рокэ за ним, и его губы дёрнулись в странной, не то чтобы улыбке. Потом ещё раз. — Не можешь.       Очень медленно, с неестественной, механической чёткостью, он поднял взгляд на Ричарда. — Я тогда прикажу слугам не распаковывать мои вещи, — сказал он абсолютно ровным, бесцветным голосом. — В этом больше нет необходимости, да?       И тогда что-то внутри него лопнуло. Сначала это был тихий, сдавленный звук, похожий на икоту. Потом ещё. Потом его тело согнулось пополам, и из горла вырвался дикий, бессвязный звук — не то рыдание, не то хриплый, надрывный смех. Слёз не было сначала. Было это — конвульсивное, ужасающее извержение всей накопленной боли, страха, унижения, любви и ненависти, которые не находили выхода годами. Он смеялся и плакал одновременно, хватая ртом воздух, давясь им, трясясь всем телом. — Рокэ! — Ричард вскочил, обходя стол. Его охватила паника — та самая, что заставляла его целовать макушку в бреду, втирать масло в шрам. Инстинкт заботы сработал быстрее мысли. — Успокойся. Дыши. Вот, пей.       Он схватил со стола графин с водой, налил в стакан, протянул ему, пытаясь обхватить его дрожащие руки своими, чтобы вложить стакан в ладони. Это был тот самый жест — спасительный, отеческий, медицинский. Жест, который раз за разом давал Рокэ ложный сигнал.       Рокэ, всё ещё захлёбываясь тем жутким смехом-плачем, взял стакан. Пальцы его обхватили холодное стекло, привыкнув к послушанию даже в агонии. Он сделал глоток, потом ещё. Дыхание выравнивалось, судороги стихали, оставляя после себя пустоту и дрожь. Он стоял, опустив голову, держа пустой стакан, как солдат, держащий оружие после боя, смысл которого уже забыт.       Ричард не отходил. Его руки, сами собой, легли на плечи Рокэ, осторожно повернули его к себе. Он видел опустошённое лицо, мокрые ресницы, взгляд, ушедший куда-то внутрь. И он сделал то, что делал всегда. Он притянул его к себе, обнял. Одной рукой гладил его по спине, другой — по затылку, удерживая его голову у своего плеча. Его губы коснулись влажного виска, потом макушки, шепча бессвязные утешения: «Всё хорошо… Я здесь… Всё пройдёт…»       Рокэ не сопротивлялся. Он обмяк в этих объятиях, прижался лбом к знакомому плечу, вдыхая знакомый запах. Его тело помнило это: боль — Ричард — забота — успокоение. Оно подчинилось, даже когда разум уже понимал, что этот алгоритм — корень всей боли. Это был замкнутый круг, из которого не было выхода. И они оба, застывшие в этом объятии, знали это. Но Ричард не мог отпустить, а Рокэ не мог оттолкнуть. Потому что это единственное, что у них осталось. Единственный язык, на котором они умели говорить. Язык, который лгал им обоим, но без которого они уже не представляли, как быть.       Дрожь в теле Рокэ потихоньку улеглась, оставив после себя ледяную, болезненную ясность. Он всё ещё стоял в объятиях Ричарда, его лоб прислонён к тому же месту на плече, но теперь он не тонул в ощущениях, а наблюдал за ними со стороны, как врач за симптомами безнадёжного больного.       Ричард, чувствуя, как напряжение спадает, медленно ослабил хватку, но не отпустил его полностью. Он отвел Рокэ на несколько шагов и усадил в глубокое кресло у камина, сам присел напротив на низкую скамеечку, так что их глаза оказались почти на одном уровне. Жест смирения, попытка стереть дистанцию. — Я думал всё это время, — начал Ричард тихо, глядя на свои сплетённые руки. — Думал, что я могу тебе дать. Чем я могу расплатиться за то, что позвал.       Рокэ почувствовал, как в груди что-то ёкает от горькой усмешки. Расплатиться. Вот оно. Старая шарманка. Новый титул? Мешок золота? Отдельные покои в замке? Уроки высшей тактики? Он уже слышал это. Он ждал. — Я не могу дать тебе себя, Рокэ. Не так, как ты хочешь, — Ричард поднял на него взгляд, и в его глазах была мучительная, неподдельная искренность. — Это не про то, что ты недостаточно хорош. Или что это неправильно. Это про меня. Я не вижу себя с мужчиной. Мне не хочется. Мне не противно, понимаешь? Мне просто никак. Как не хочется есть глину или пить уксус. Организм не отзывается.       Рокэ замер. Они никогда не говорили об этом. Никогда. Их разговоры всегда кружились вокруг долга, чести, чувств, но никогда не опускались до этой простой, физиологической правды. Было унизительно и страшно её слышать, но в этом была и какая-то странная, жестокая честность. — Даже если бы… — Ричард сглотнул, ему было неловко, но он продолжал, — даже если бы я попытался, я бы… я бы просто лежал. Как бревно. Потому что не было бы отклика. Только разочарование для тебя и стыд для меня.       Меня бы это устроило! — кричало что-то внутри Рокэ. Моей страсти, моего жара, моей любви хватило бы на двоих! Тебе не нужно было бы ничего делать, просто быть. Позволить! Но он сжал зубы. Потому что понимал: Ричарду это было бы пыткой. И он, Рокэ, в конце концов, не мог бы вынести вида этой пытки на лице того, кого любил. — Поэтому секса такого не будет, — окончательно поставил точку Ричард. Потом помолчал. — Но я подумал, я могу разрешить тебе другое.       Рокэ насторожился. «Разрешить». Слово хозяина. Оно обжигало. — Я могу не останавливать себя. Когда хочется коснуться. Обнять. Даже поцеловать. Только не в губы. — Он говорил быстро, как бы стыдясь своего предложения. — Всё то, что было в болезни, в бреду, в минуты паники. Я могу позволить этому быть и в обычные дни. И ты можешь тоже. Если захочешь. Прикоснуться. Обнять меня. Всё, кроме того самого.       Он сделал паузу, смотря на Рокэ, пытаясь прочесть его реакцию. — И массаж спины. Я скучал по этому.       Рокэ слушал, и внутри него шла гражданская война. С одной стороны — унижение. Ему «разрешают» крохи с барского стола. Разрешают быть тем, кем он уже был все эти годы — назойливым щенком, который жаждет ласки. С другой — это было больше, чем он имел до сих пор. Это было узаконенное право на ту самую, мучительную близость, которой он жил. Это было признание, что его голод реален, и ему дадут не камень, а хотя бы черствую корку. — А что я получу взамен? — спросил он наконец, и его голос был хриплым от сдержанных эмоций. — Кроме права лизать тебе руки? — Меня, — просто сказал Ричард. — Близкого. Здесь. Не как герцога, а как Ричарда. Которому тоже одиноко. Который тоже нуждается в прикосновениях. Просто в других.       Это был шантаж. Чистой воды. Но шантаж, на который Рокэ был обречён клюнуть.       Ричард наклонился вперёд, его рука осторожно легла поверх руки Рокэ, лежавшей на подлокотнике. — Не уезжай сейчас. Останься хоть на неделю. Погостить. Подумай. За неделю в Серой Скале ничего не случится. А здесь мы можем попробовать. Попробовать быть… так.       Рокэ смотрел на эту руку, покрывающую его собственную. Тёплую, сильную, ту самую, которая могла убить, а могла — так бережно — смазать шрам. Он чувствовал, как его воля тает. Он ненавидел себя за эту слабость. Но он был рабом этой потребности.       Очень медленно он повернул свою ладонь и слабо, почти неощутимо, сжал пальцы Ричарда. Это не было согласием. Это была капитуляция. — Ладно, — прошептал он. — Неделю.       Одна неделя в этом новом, странном, узаконенном аду. Где ему разрешили гореть, но запретили тушить пламя. И где он, как дурак, уже предвкушал каждое разрешённое прикосновение, зная, что каждое из них будет одновременно и бальзамом, и новой порцией яда.