Табор уходит в небо

Моя трагедия, комедий балаганных смешней, и потому безумно мне дорога Я научился находить себе прекрасных друзей, но не могу найти по силам врага Среди завистливых ничтожеств и пустых болтунов, скажи, хотя бы, разглядеть тебя как? Я вновь блуждаю в буреломе из обманчивых снов ищу тебя, о, мой единственный враг.

© Единственный враг — Канцлер Ги

      Слово «ладно» ещё висело в воздухе, а Рокэ уже действовал. Не из расчёта, а повинуясь глухому, неконтролируемому импульсу. Разрешили? Значит, можно. Сейчас. Пока не передумали.       Его рука, только что слабо сжавшая пальцы Ричарда, вдруг ожила. Он не отпустил её, а, наоборот, потянул к себе, заставив Ричарда непроизвольно наклониться ближе. Другая его рука поднялась и, прежде чем Ричард успел среагировать, коснулась его щеки. Не ласково, а почти что на ощупь — быстрым, сухим движением, будто проверяя температуру или реальность.       Ричард вздрогнул, но не отпрянул. Он замер, позволив этому прикосновению случиться, чувствуя, как его собственная кожа под пальцами Рокэ горит от неловкости и чего-то ещё, что он не решался назвать. — Вот так? — глухо спросил Рокэ, его взгляд пристально впился в лицо Ричарда, выискивая малейшую тень отвращения или отторжения. — Да… — выдохнул Ричард. — Вот так.       Рокэ словно получил команду «вперёд». Его пальцы, лежавшие на щеке Ричарда, слегка сдвинулись, провели по скуле к виску, задев край светлых волос. Жест был неуверенным, резковатым, но невероятно сосредоточенным. Потом эта же рука опустилась на его плечо, сжала его, ощущая мышцы под тканью камзола. Это был не массаж, не ласка. Это было исследование новой, дозволенной территории. — А так? — снова спросил Рокэ, его дыхание участилось. — Так, — кивнул Ричард, чувствуя, как под этим пристальным, жаждущим вниманием ему становится жарко и тесно. Он позволял, но его тело было напряжённым, как струна.       Рокэ, ободрённый, сдвинулся с кресла, оказавшись перед Ричардом на коленях на ковре. Они оказались почти на одном уровне. Он замер в сантиметре от его лица, его глаза бегали по его чертам, губам, потом снова встретились с его взглядом. — И поцеловать? Всё, кроме губ? — он произнёс это как уточнение устава, но голос его дрогнул.       Ричард кивнул, не в силах вымолвить слово. Его сердце колотилось где-то в горле.       Рокэ закрыл глаза, как будто собираясь с силами, и наклонился. Его губы, сухие и горячие, коснулись угла рта Ричарда. Коротко, почти невесомо. Потом — скулы. Потом, когда Ричард не оттолкнул его, а лишь слегка откинул голову, обнажив шею, — он прижался губами к точке под челюстью, где стучит пульс. Он замер там, дыша неровно, его губы лишь касались кожи, но Ричард чувствовал это прикосновение, как ожог.       И тогда, наконец, сработал старый, глубокий инстинкт Ричарда. Тот, что не имел ничего общего со страстью или желанием, но всё — с заботой. Он видел, как дрожит Рокэ, слышал его сдавленное дыхание, чувствовал ту боль и отчаянную жажду, что исходили от этого прикосновения. И он не мог просто сидеть и смотреть.       Его руки, лежавшие до этого беспомощно на подлокотниках, поднялись. Он не оттолкнул Рокэ. Он обнял его. Осторожно, но плотно, одной рукой обхватив его плечи, другой — придерживая за затылок, как делал бессчётное количество раз: после падения с лошади, в лихорадке, в тот страшный день в кузнице. Он притянул его ближе, позволив тому лицу упереться в своё плечо, и начал гладить его по спине, медленными, успокаивающими кругами. — Тихо, — прошептал он ему в ухо тем же низким, убаюкивающим голосом, что использовал всегда. — Всё хорошо. Я здесь.       Это был тот самый язык. Язык отцовской, целительной нежности. Ричард вкладывал в него всё, что умел давать: защиту, утешение, уверенность. Ни капли страсти, но вся полнота той странной, греховной в своих истоках, но абсолютно искренней в данный момент ответственности, которую он чувствовал за этого мальчишку, ставшего мужчиной у него на глазах.       Рокэ замер в его объятиях. Сначала от неожиданности. Потом его тело обмякло, и он издал тихий, сдавленный звук — не плач, а скорее стон облегчения. Это было то самое. То, ради чего он готов был на всё. Этот покров абсолютной, безусловной (пусть и в рамках их извращённых условий) заботы. Его руки вцепились в спину Ричарда, не позволяя ему отдалиться. Для Ричарда это было утешением ребёнка. Для Рокэ — самым близким к обладанию, что он когда-либо испытывал. Он мог дышать его запахом, чувствовать тепло его кожи через ткань, слышать биение его сердца. И это было разрешено. Более того — это давали.       Они просидели так несколько минут в тишине, нарушаемой только треском поленьев в камине и неровным дыханием Рокэ. Наконец Ричард, почувствовав, как напряжение немного спало, ослабил объятия. Он потянулся и, по старой привычке, губами коснулся его виска — сухим, быстрым, отеческим поцелуем. — Всё, — сказал он мягко, но твёрдо. — Достаточно на первый раз.       Рокэ медленно отстранился. Его глаза были влажными, щёки покрасневшими, но взгляд стал чуть более осознанным. В нём всё ещё бушевала буря, но теперь она была прикрыта этим слоем дарованного успокоения. Он кивнул, не в силах говорить. — Иди, — сказал Ричард, сам поднимаясь с пола и слегка поправляя смятый камзол. — Распакуй вещи. Отдохни с дороги. Ужин как обычно.       Рокэ кивнул ещё раз и, не глядя, вышел из кабинета. Он шёл по коридору, всё ещё чувствуя на своей коже тепло тех рук, а на виске — призрак того поцелуя. В груди было странно и пусто, и тепло одновременно. Он получил то, что хотел? Нет. Но он получил то, без чего не мог. И это было страшнее любого отказа. Потому что это означало, что он теперь навсегда прикован к этому колесу: жаждать невозможного, получать дозу почти-того-же-самого и снова жаждать, зная, что большего ему никогда не дадут. И ненавидеть себя за то, что ему хватает и этого.       Ричард же, оставшись один, подошёл к камину и прислонился к мраморной облицовке лбом. Он только что сделал то, что считал правильным — утешил того, кому причинил боль. Но в глубине души он понимал, что лишь зацементировал стену их взаимного непонимания. Он дал Рокэ не воду, а солёную воду, которая утоляла жажду на секунду, лишь чтобы усилить её потом. И он был обречён продолжать это делать. Потому что вина, привычка и эта проклятая, единственно доступная ему нежность диктовали ему только один путь. Путь палача, который казнит любовью.

***

      Ужин должен был быть тихим, неловким, но предсказуемым. Ричард, Октавия, Рокэ за одним столом — картина, полная невысказанного напряжения, но всё же какая-то новая, хрупкая реальность. Рокэ сидел, сгорбившись над тарелкой, избегая взглядов, но каждый нерв в его теле был натянут, как струна, улавливая каждое движение Ричарда.       И тут в дверях столовой появилась она.       Не в дорожном платье, а в одном из своих изысканных, тёмных домашних нарядов, будто она и не уезжала. Лицо её было бледным, как полотно, но глаза горели тем знакомым, ледяным пламенем. — Какая трогательная семейная сцена, — её голос, сладкий и острый, разрезал тишину, как нож. Все трое вздрогнули и подняли на неё глаза. — Брат, невеста и наш юный герой. Вы не ждали меня?       Ричард медленно встал. В груди у него всё похолодело. Он не писал ей. Он сам ещё не оправился от новости, сам сомневался, сам боялся… Но она знала. Конечно, знала. — Айрис. Как… ты узнала? — О, Дикон, — она с лёгкой улыбкой подошла к столу, её пальцы скользнули по спинке его стула, будто помечая его. — Ты же знаешь, Надор — мой дом. Здесь всё доходит до меня. Даже такие… радостные вести. — Её взгляд, ядовитый и оценивающий, скользнул по бледному, испуганному лицу Октавии, задержавшись на её ещё плоском животе. — Поздравляю, моя дорогая. На этот раз, будем надеяться, ты справишься лучше.       Октавия побледнела ещё сильнее, её губы задрожали. Старый, невысказанный ужас — подозрение, что прошлый выкидыш не был случайностью, что тонкие руки Айрис могли быть где-то рядом, — снова накрыл её с головой.       Рокэ сидел, стиснув вилку так, что костяшки побелели. Он смотрел на Айрис, на эту женщину, которая была всем, чем он не был для Ричарда: его кровью, его грехом, его настоящей одержимостью. И которая теперь вернулась, чтобы вновь всё забрать. — Я приехала, чтобы позаботиться о тебе, брат, — продолжала Айрис, уже обращаясь к Ричарду, но её слова были обращены ко всем. — В такое важное время для семьи. Нужно всё правильно организовать. Питание, распорядок, лекарей… — Она кивнула в сторону Октавии. — Мы не можем допустить никаких… недосмотров.       «Мы». Она уже включала себя в процесс. Уже брала на себя контроль. Ричард понимал, что это не вопрос. Это ультиматум. Она здесь, чтобы остаться. Чтобы вытеснить Октавию в ещё более дальний угол, чтобы снова поставить Рокэ на место, чтобы снова опутать его своими сетями в тот самый момент, когда он попытался сделать хоть какой-то неуверенный шаг в сторону. — Ты не должна была беспокоиться, — сказал он, но это прозвучало слабо. — Ради семьи, Дикон, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла, только владение. — Я всегда беспокоюсь. За тебя. За твоё будущее. За будущее Надора.       Она подошла к своему обычному месту за столом — справа от Ричарда, будто оттеснив присутствием сидевшего с той же стороны Рокэ. — Принесите мне прибор, — бросила она через плечо ошеломлённому слуге. — И вина. Мы должны выпить за здоровье наследника.       Весь остаток ужина прошёл в гнетущей, неловкой тишине, которую нарушал только её лёгкий, деловой голос, делавший распоряжения слугам, задававший Октавии «заботливые» вопросы о её здоровье, которые звучали как допрос, и бросавший мимоходом колкости в сторону Рокэ, на которые тот не реагировал, лишь всё ниже склоняясь над тарелкой.       Ричард сидел, чувствуя, как только что наметившееся какое-то подобие равновесия рушится под её каблуками. Его «компромисс» с Рокэ, его попытка быть хоть каким-то мужем для Октавии — всё это было хрупким карточным домиком. А Айрис была ураганом, который всегда знал, когда прийти, чтобы всё смести. Она вернулась не просто так. Она вернулась, чтобы напомнить всем, кто здесь настоящая хозяйка. И чтобы забрать обратно то, что она считала своей собственностью: брата, его внимание, его душу и теперь — даже его нерождённого ребёнка. А Рокэ, с его разрешёнными прикосновениями и жаждой любви, был для неё в лучшем случае грязным пятном на её территории, которое нужно было стереть. И она обязательно это сделает.

***

      Ужин тянулся в мучительной, натянутой тишине, но для Рокэ он вдруг обрёл жутковатую, кристальную ясность. Он наблюдал за Айрис не как за врагом, а как за новым элементом в давно знакомом уравнении. Его взгляд скользнул по её лицу, замершему в маске сладкой заботы, когда она обращалась к Октавии, и по тому, как её пальцы, тонкие и острые, будто невзначай касались края ножа. В памяти всплыли обрывки прошлого: шёпоты в кухне, испуганные взгляды служанок после того, как у леди Октавии не стало первого ребёнка. Никто не говорил ничего вслух. Но все думали.       И Рокэ подумал сейчас. Не с ужасом, а с холодным, практическим интересом.       Он видел, как Айрис смотрит на живот Октавии. Не с материнской нежностью или ревностью любовницы, а с оценкой мастера, обнаружившего брак в дорогом материале. Эта женщина, его единственная настоящая соперница за душу Ричарда, видела угрозу не в нём. Она видела угрозу там, в той бледной, дрожащей женщине, что вынашивала законное будущее Надора — будущее, в котором не было места ни для Айрис, ни для него.       Их интересы, как две тёмные реки, неожиданно сливались в одном месте. Айрис не могла родить Ричарду наследника. Это было её вечное, яростное бессилие. А он, Рокэ, не хотел Надора. Ему не нужны были земли, титулы или династия. Ему был нужен только сам Ричард. Его внимание, его прикосновения, даже те, что были окрашены отцовской жалостью. Айрис же металась между своим далёким мужем и братом, вырывая у жизни лишь месяцы в году. Месяцы, когда она могла владеть Ричардом полностью, безраздельно.       Рокэ обнаружил, что эти месяцы его не пугают. Он был готов отступить. Притаиться. Потому что знал — её власть была вспышкой молнии, яркой и всепоглощающей, но короткой. А его присутствие было тенью — постоянной, неотвязной, проникающей в каждую щель. Он научился делить Ричарда со всеми: с долгом, с памятью об отце, с Октавией, с самим Надором. Поделить его ещё и с этой ядовитой, блестящей сестрой? Что ж, это был лишь ещё один урок в той единственной науке, которую он усвоил в этом замке в совершенстве: науке существования на остатках.       Он поймал её взгляд через стол. Она оценивала его тем же холодным, аналитическим взором. И он увидел в нём не ненависть, а расчёт. Цыганёнок. Мальчишка. Он не родит детей. Он не претендует на трон. Он хочет лишь крох внимания. Разве он враг? Нет. Он мог быть чем-то иным. Помехой? Возможно. Но потенциально — инструментом. Парой глаз и ушей в доме, когда её не будет. Существом, которое так же, как и она, было заинтересовано в том, чтобы бледная тень у очага не обрела плоть и голос.       Когда ужин, наконец, закончился, и Айрис с театральной нежностью повела Октавию «отдохнуть», настойчиво предлагая свои снадобья и советы, Рокэ задержался в столовой. Он подошёл к буфету, сделал вид, что наливает себе воды, и его взгляд встретился с её взглядом в отражении полированного серебряного подноса. Она стояла в дверях, проводив Октавию, и смотрела на него. В её глазах не было дружбы. Было понимание. Понимание того, что этот дикий, влюблённый юноша может быть не проблемой, а ресурсом.       Она едва заметно кивнула, тонкие губы тронула тень чего-то, что не было улыбкой. Потом развернулась и вышла, её шаги бесшумно растворились в коридоре.       Рокэ отпил воды. Она была холодной и безвкусной. Как и его мысли. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь тяжёлую, неумолимую ясность. Борьба за Ричарда никогда не была борьбой за исключительное право. Это была борьба за место в его аду. И он только что нашёл потенциального союзника в самой тёмной его части. Потому что делиться и делить — это единственное, чему он по-настоящему научился в этом проклятом замке. И в этой игре на выживание у Айрис были козыри, которых ему не достать. А у него — было знание, как подвести Ричарда к краю, на котором тот согласится на любую, самую убогую форму близости. Было знание, как быть тем, кто подхватит его, когда он упадёт.       Он поставил бокал и вышел в коридор, направляясь в свои покои. Впереди была не неделя гостя. Впереди была новая, тихая, смертельно опасная игра. И он был готов в неё играть. Ради той единственной призрачной награды — права оставаться в тени того, кто никогда не будет его.       Айрис поймала его на выходе из столовой. Склонив голову набок, она протянула Рокэ изящный фарфоровый кувшинчик, от которого тянуло сладковатым, травяным запахом. — Будь добр, отнеси это эреа Октавии. Для спокойного сна, очень полезно в её положении. А мне нужно обсудить с братом кое-что срочное по управлению.       Её тон был лёгким, почти дружеским. Не приказ, а поручение союзнику. Рокэ молча взял поднос. Их взгляды встретились на секунду — холодное взаимопонимание двух хищников, делящих территорию.       Он отнёс отвар, кивнув паре встречных слуг, небрежно бросив: «От эреа Айрис для герцогини». Дверь в покои Октавии открыла испуганная горничная. Он передал кувшин, не заходя, и развернулся обратно. Его мысли уже были там, в кабинете, где он оставил Ричарда наедине с ней. Теперь, когда она ушла, он мог вернуться. Вернуться к своему.       Айрис, как он и ожидал, уже исчезла. В кабинете был один Ричард, сидевший в кресле с видом человека, только что пережившего ураган. Он выглядел измотанным, но когда увидел Рокэ, в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Не того, страстного, а того, усталого — что хоть один кошмар закончился, и можно переключиться на другой, более привычный. — Отнёс? — глухо спросил Ричард. — Отнёс, — коротко бросил Рокэ, закрывая за собой дверь.       Он не стал ждать приглашения. Разрешение уже было дано. Он подошёл, и его руки, сильные и требовательные, легли на плечи Ричарда, заставляя того откинуться на спинку кресла. Пальцы впились в мышцы, не разминая, а скорее заявляя право на прикосновение. Потом одна рука поднялась к виску, к щеке, к губам — не целуя, а проводя подушечкой большого пальца по нижней губе. Ричард замер, позволив, его веки дрогнули, но в его глазах была только усталая покорность и та самая, убийственная жалость.       А в Рокэ кипело иное. Нежность, жалость — этого было мало. Его тело, молодое, голодное, годами томившееся в ожидании, реагировало на саму возможность, на самый намёк на близость. Мысль о том, что сейчас он может прикоснуться, обнять, вдохнуть его запах, заставляла кровь бешено стучать в висках и горячей волной стекать вниз. Он был напряжён, как лук, каждое прикосновение к Ричарду лишь распаляло его собственное, неразделённое возбуждение.       И эта животная, физическая разница стала невыносимой. Ему нужно было знать. Не на словах. На ощупь.       Его рука, ещё секунду назад лежавшая на щеке Ричарда, вдруг скользнула вниз. Быстро, решительно, до того, как разум успел остановить. Он провел ладонью по груди Ричарда, по животу, и уперся костяшками пальцев в пах, через плотную ткань брюк.       Там не было ничего. Ни намёка на ответ, ни напряжения, ни тепла. Абсолютная, мёртвая пассивность. Не просто отсутствие возбуждения. Полное, физиологическое безразличие. Ричард даже не вздрогнул от внезапности жеста — лишь глубже ушёл в кресло, и на его лице появилось выражение глубочайшего, бездонного сожаления.       Рокэ отдернул руку, как от огня. Не от отвращения. От прозрения. Слова «мне никак» обрели плоть. Стали осязаемым, неопровержимым фактом. В этой «мутной воде», как он теперь понимал, не просто не было рыбы. Там не могло быть жизни в принципе. Не потому что вода плохая, а потому что она — другая стихия.       Он отступил на шаг. Всё его напряжение, вся та лихорадочная готовность, что клокотала в нём секунду назад, схлынула, оставив после себя ледяную, беззвучную пустоту. — Мне всё же лучше уехать, — сказал он, и его голос был удивительно ровным, почти обыденным.       Ричард поднял на него взгляд. Он понял. Понял, что только что произошло. Понял, что Рокэ получил окончательный, безжалостный ответ на все свои вопросы, и этот ответ был высечен не в словах, а в плоти. — Да, — тихо ответил Ричард. Больше не было сил, не было слов, не было даже той отцовской нежности, чтобы смягчить удар. Оставалась только горькая, разделённая ими обоими правда. — Тебе лучше уехать.       Рокэ кивнул. Не поклоном слуги, а коротким, резким движением головы. В этом кивке не было ни злобы, ни просьбы остаться. Было принятие. Принятие краха последней, самой тёмной и упрямой надежды. Он развернулся и вышел, на этот раз не хлопнув дверью. Она закрылась с тихим, окончательным щелчком.       Ричард сидел один в тишине кабинета, где ещё витал сладковатый запах травяного отвара и горькое эхо только что разрушенной иллюзии. Он не плакал. Он просто смотрел в огонь, чувствуя, как в его собственной, давно опустевшей груди, замирает последнее эхо чужого, такого громкого и такого бесполезного желания. Игра была окончена. Не потому что кто-то проиграл. А потому что играть стало не во что.