Табор уходит в небо

Зазвенели золотые стремена, покатилась златоглавая луна,

И разнесся по-над степью скрип подпруг — уезжаешь, не сказавшись, верный друг.

Уезжаешь, не предав и не виня, ночь черна, чернее гривы у коня.

Звезды в гриву бубенцами вплетены, всем возлюбленным разлуки суждены.

© Цыганская — Канцлер Ги

      Рокэ уехал на рассвете, не простившись ни с кем. Слуги, видевшие его стремительный отъезд, лишь переглядывались: поссорились, видно, любовники. Скандал в высшем свете.       Он не поехал на север, в Серую Скалу. Дорога туда была пряма и пуста, как его будущее. Вместо этого он свернул на восток, в холмы, где по слухам кочевал его старый табор. Крюк в несколько дней. Но время у него было. Он числился в отпуске у герцога, и прогул ему никто не предъявит. Да и что ему теперь было терять?       Табор нашёл на третий день поисков. Он разбил лагерь в лесистой долине, и дым костров тянулся к небу таким же сизым и бесцельным, как в его детстве. Рокэ замедлил Моро на окраине, глядя на знакомые, и в то же время чужие, лица. Они узнали его. И в их глазах он прочёл то же самое, что читал всегда: страх, расчёт, зависть. Любовник герцога. Продался удачно. Из-за него нам разрешили остаться.       Он слез с коня, и к нему сразу подбежали мальчишки, робко трогая богатую сбрую, глядя с благоговением на его офицерский мундир. Взрослые подходили сдержанно, с подобострастными поклонами. «Рокэ-барин». «Лейтенант». Никто не назвал его просто по имени. Он был вещью, которая ушла и вернулась, покрытая позолотой чужих милостей. И они благодарны были не ему, а той самой милости.       Его мать, постаревшая и ещё более острая на язык, обняла его быстро, сухо, её глаза бегло оценили качество его одежды. — Вернулся. Герцог отпустил погостить? Или выгнал наконец? — Погостить, мама, — буркнул он, не в силах смотреть ей в глаза. Ей он ничего не мог рассказать. Она бы не поняла. Она была одной из тех, кто подписал договор купли-продажи. Для неё вся эта история была удачной сделкой. Признаться, что товар оказался бракованным для покупателя — значило унизить и её, и себя.       Единственным человеком, чей взгляд не был отягощён этим знанием, оказалась младшая сестра, Софи. Ей было лет девять, когда его отдавали. Она тогда плакала, цеплялась за его рукав, не понимая, зачем старшего брата увозят в каменное логово злого герцога. Теперь ей было тринадцать. Она смотрела на него не с благоговением, а с широко раскрытыми, испуганно-любопытными глазами. В них не было расчёта. Была память о том мальчишке, который учил её ловить рыбу голыми руками.       Ночью, когда табор затих, он нашёл её сидящей у потухающего костра. — Софи, — позвал он тихо.       Она вздрогнула и обернулась. Увидев его, не улыбнулась, но и не испугалась. — Рокэ. Ты не похож на себя. — На кого же я похож? — горько поинтересовался он, садясь рядом. — На призрака. На того, кто всё время куда-то торопится и всё время опаздывает.       Она была не по годам проницательна. Он вздохнул, глядя на угли. — Мне нужно с кем-то поговорить. Только правду. Но правду эту никто не должен узнать. Никогда.       Она кивнула, серьёзно, как взрослая. И он начал. Не всё, конечно. Не про проверку в кабинете и не про отцовские поцелуи в макушку. Он сказал, что герцог добр к нему, но не так. Что он, Рокэ, хочет от него невозможного. Что он влюблён, как дурак, а герцогу «не нравятся мужчины». Что он пытался, умолял, но ничего не вышло. Что он вернулся сюда, потому что ехать больше некуда.       Софи слушала, не перебивая. Когда он закончил, она долго молчала. — Все думают, что ты его любовник, — наконец сказала она. — Что у вас там роскошь, подарки, всё, как в сказках. — Сказки врут, — хрипло ответил он. — Мама… — Софи оглянулась и понизила голос до шёпота, — мама делала недавно для одной женщины ритуал. Та любила мужчину, а он её нет. Мама взяла их имена, написала на красной шерстяной ленте. Потом обмотала ленту вокруг церковной свечи. Свечу надо сжечь до конца, а огарок закопать под камнем, который весь в мхе, с восточной стороны.       Рокэ нахмурился. Колдовство? Он, офицер, воспитанный на рациональности Ричарда? — Но мох растёт на северной стороне, — автоматически возразил он.       Софи кивнула, и в её глазах блеснула хитрая искорка. — Да. Поэтому обыватель думает, что ритуал невозможен. Но мама сказала той женщине секрет: можно взять любой камень, что уже покрыт мхом. Закопать под ним огарок. А потом развернуть камень так, чтобы мох смотрел на восток. Боги смотрят на намерение, а не на глупость трав.       Рокэ смотрел на сестру, и в его груди что-то ёкнуло. Не вера в магию. А понимание метафоры. Развернуть камень. Изменить точку зрения. Сделать невозможное возможным силой воли и обмана. Это был не рецепт приворота. Это был урок выживания для тех, у кого нет иного выбора. — Ты думаешь, это сработает? — спросил он, уже зная ответ. — Я думаю, ты должен попробовать, — серьёзно сказала Софи. — Потому что иначе ты так и будешь сидеть здесь, похожий на призрака, который вечно опаздывает. А я не хочу, чтобы мой брат был призраком.       Она протянула ему из складок платья маленький, заношенный клубок красной шерстяной нитки. Не ленту, но сойдёт. — Церковную свечу укради в ближайшей деревне. Имена ты знаешь.       Рокэ взял клубок. Он был тёплым от её тела. Глупость. Отчаяние. Последняя соломинка. Но разве у него был другой выбор? Рациональность привела его в тупик. Оставалось только колдовство, метафора и совет тринадцатилетней сестры, которая всё ещё верила, что сказки могут стать правдой, если очень сильно захотеть и правильно развернуть камень.       Он спрятал нитку за пазуху. — Спасибо, Софи. — Возвращайся живым, — сказала она, и это было самое важное напутствие, которое он слышал за последние годы. Не «возвращайся богатым» или «славным». Живым.       Он остался в таборе ещё на день, делая вид, что отдыхает, а сам прикидывал, где найти церковную свечу и укромный камень, покрытый мхом. Его отъезд на следующий день не вызвал удивления. Все думали, он возвращается к своему герцогу, к роскоши и влиянию. Никто не видел красной нитки у него на груди и странной, болезненной решимости в глазах. Он ехал творить глупость. Единственную, на которую у него ещё оставалось сил.

***

      Решение выбросить нитку созрело в нём быстро. Всё это были бредни, суеверия его матери, которые она продавала отчаявшимся дуракам. Он — лейтенант. Он командовал людьми, смотрел смерти в лицо. Его проблемы не решались заклинаниями и мхом. Он ехал в Серую Скалу, где его ждала простая, чёткая работа, холод и забвение в усталости. Нитка — жалкий обрывок — лежала в кармане, как насмешка над его болью.       Дорога вилась среди холмов. И вот, на развилке, в лощине, он увидел её — маленькую, каменную, почерневшую от времени церковь. Не часовню, а именно церковь, с покосившимся крестом. Он проезжал мимо, уже миновал её, но что-то заставило его осадить Вихря.       Знак, — подумала какая-то глупая, не его часть разума. Он фыркнул, пытаясь отогнать мысль. Просто совпадение. Но его рука сама полезла в карман и нащупала шершавую нитку.       «Не хочет он красть свечу как украл тот поцелуй у Ричарда. Отношения, начатые с воровства, хорошим не закончатся».       Эта мысль пришла внезапно и с такой ясностью, что он развернул коня. Он вошёл в пустую, холодную церковь, опустил монету в ящик для пожертвований и взял с подсвечника одну толстую восковую свечу. Чести было больше в такой покупке, чем в воровстве. Он заплатил по счету. Как пытался заплатить за всё Ричарду — службой, преданностью, болью.       Он ехал дальше, свеча и нитка лежали в седельной сумке, будто дразня его. Он уже почти убедил себя, что выбросит их на следующем привале, как вдруг Моро зафыркал и свернул с дороги к ручью попить. И там, у самой воды, лежал он. Камень. Большой, плоский, поросший густым, изумрудным мхом со всех сторон. Рокэ замер в седле. Он его не искал. Он даже не смотрел по сторонам. Камень сам попался ему на пути, как та церковь.       Он слез с коня, сердце заколотилось странно, не от страха, а от какого-то щемящего предчувствия. Он привязал Моро, достал свечу и нитку. Сел на землю, спиной к ветру, вытащил кремень из походного мешка (он привык быть готовым ко всему) и на обороте старой карты написал, сжимая зубы: «Ричард». Потом, после мучительной паузы, ниже: «Рокэ». Он оторвал полоску, аккуратно обмотал её вокруг свечи, закрепив концы той самой красной нитью от сестры. Вышло криво, нелепо.       Он зажёг свечу от кремня. Пламя заколебалось, вытянулось. И тут поднялся ветер — резкий, порывистый, зимний ещё, несмотря на весну. Он гнул верхушки сосен, срывал с Рокэ капюшон, трепал гриву Вихря. Но маленькое жёлтое пламя на свече не дрогнуло. Оно горело ровно, вертикально, будто заключённое в невидимый стеклянный колпак. Ветер обтекал его, свистя, но не смел коснуться.       Рокэ смотрел на это, и по спине у него побежали мурашки. Все его рациональные доводы, всё офицерское высокомерие рассыпалось в прах перед этой простой, невозможной природой. Это был знак. Не двусмысленный, не случайный. Явный.       Он сидел, не шевелясь, пока свеча не догорела до конца, пока горячий воск не начал жечь ему пальцы. Он не чувствовал боли. Он чувствовал лишь ледяное благоговение. Когда огонь погас, оставив тёплый, пахнущий воском и дымом огарок, он встал, подошёл к камню. Лопаткой из походного набора выкопал под ним неглубокую ямку, положил туда огарок, всё ещё обмотанный обгоревшей бумажкой с их именами. Засыпал землёй, утрамбовал.       Потом встал, упёрся плечом в холодный, шершавый бок камня. Мышцы налились силой, жилы на шее надулись. Камень с глухим скрежетом сдвинулся с места, повернулся. Рокэ вложил в этот толчок всю свою боль, всю надежду, всю бессильную ярость. Камень развернулся. Теперь густой, влажный мох смотрел точно на восток, туда, где встаёт солнце, туда, где остался Надор и Ричард.       Он отряхнул руки, сел в седло. Моро, почуяв перемену в хозяине, беспокойно переступил с ноги на ногу. Рокэ посмотрел на камень, на церковь вдалеке, на дорогу, ведущую на север. В груди не было ни радости, ни облегчения. Была та же пустота, но теперь в ней жила тихая, безумная уверенность. Он сделал всё, что мог. Не по законам людей, а по законам чего-то иного. Остальное было не в его власти. — Будь что будет, — тихо сказал он ветру и тронул Моро вперёд, к Серой Скале, к долгу, к ожиданию. Но теперь это ожидание было иным. Оно было наполнено тихим, иррациональным отсветом того ровного, непоколебимого пламени, что горело наперекор всему.

***

      Серая Скала встретила его привычным холодным ветром и суетой гарнизонной жизни. Лэдд, увидев его, криво усмехнулся: «Что, цыган, отгулял?». Но в глазах начальника караула, вручавшего ему пачку корреспонденции, было что-то иное. Не простое любопытство, а тень почти что жалости.       Наверху лежало письмо. Конверт был герцогский, почерк — твёрдый, чёткий, но каждая буква казалась вбитой в бумагу с отчаянной силой. Штемпель датирован днём его отъезда из Надора.       Лёд начал нарастать в груди Рокэ ещё до того, как он вскрыл сургуч. Он отнёс письмо в свою землянку, запер дверь, сел на койку. Руки дрожали.       «Рокэ.       Пишу тебе в день твоего отъезда. Ты, наверное, ещё в пути.       Сегодня утром, вскоре после того, как ты уехал, с Октавией случился припадок. Сильнейшие боли. Лекарь ничего не смог сделать. Она умерла до полудня. Ребёнка спасти не удалось.       Всё кончено.       Айрис, сделав всё что могла (её слова), уехала в столицу. Говорит, не может оставаться здесь сейчас. Вернётся нескоро.       В замке пусто. Пиши, если сможешь. Не как офицер. Просто напиши.       Р.О.»       Рокэ читал. Потом перечитывал. Слова не менялись. Они врезались в сознание, как те самые острые осколки свечи, что он закопал под камнем.       «…в день твоего отъезда… вскоре после того, как ты уехал…»       «…умерла до полудня…»       «…ребёнка спасти не удалось…»       Время. Оно сложилось в чудовищную, неопровержимую мозаику. Он провёл ритуал у камня после. Смерть пришла до. Логика подсказывала, что это невозможно. Но магия, тёмная и ироничная, работала иначе. Она взяла его намерение, высказанное сестре, желанный союз с Айрис, его собственную, невысказанную мысль об «устранении проблемы» — и материализовала его самым прямым и страшным образом. Айрис «сделала всё что могла». И уехала. Чисто.       Он не чувствовал торжества. Он чувствовал, как дно мира проваливается у него под ногами. Он сидел на койке в промёрзшей землянке, сжимая в руках листок бумаги, от которого теперь веяло не просто горем Ричарда, а его собственным, личным, кровным злодеянием. Он стал соучастником. Не на словах, не в мыслях. На деле. Потому что тёмные боги (или просто чудовищная случайность) приняли его отчаянный жест и ответили ему смертью.       И Ричард… Ричард писал ему. «Пиши, если сможешь. Не как офицер. Просто напиши». В этих строках не было подозрения. Была лишь всепоглощающая, одинокая боль. Ричард, снова оставшийся в пустом замке, обращался к нему, к тому, кто только что… кто косвенно…       Рокэ поднял голову и увидел в маленьком, потрескавшемся зеркале своё отражение. Бледное, искажённое лицо незнакомца. Офицер. Любовник. Убийца. Колдун. Дурак.       Он медленно, очень медленно разорвал письмо на мелкие кусочки. Потом подошёл к железной печурке, швырнул их в слабые угли и смотрел, как бумага корчится, чернеет и рассыпается в пепел, унося с собой последние доказательства той страшной синхронности.       Теперь он знал. Магия была реальна. И она была ужасна. Она не давала любви. Она приносила смерть. И он, своей глупой, отчаянной попыткой «развернуть камень», развязал её.       Он вышел из землянки. Ветер снова ударил ему в лицо, но теперь он принёс не запах свободы, а запах пепла и далёкой, пролитой по его вине крови. Лёха окликнул его, но Рокэ прошёл мимо, не слыша. Он поднялся на крепостную стену и уставился на юг, туда, где лежал Надор. Там теперь был человек, сломленный горем, который ждал от него весточки. И он, Рокэ Алва, убийца его жены и нерождённого ребёнка, должен был теперь найти в себе силы написать ему. Сказать… что? Что ему жаль? Это была бы насмешка. Что он здесь? Это была бы пытка.       Он стоял, вцепившись в холодный камень парапета, и понимал, что зашёл слишком далеко. Гораздо дальше, чем мог себе представить. Он хотел места в аду Ричарда. Теперь он это место получил. Оно пахло смертью и несло на себе клеймо палача. И бежать от этого было некуда. Потому что даже Серая Скала, даже самый дальний край света не спасли бы его от знания, что случилось, и от того приглашения в пустоту, что лежало теперь в его сердце вместо письма. Приглашения от того, чьё горе он купил ценою свечи, камня и своего последнего остатка невинности.       Абсолютная пустота, безграничное раскаяние и невероятной силы скорбь заполнили душу Рокэ Алвы. В сердце кипела смесь глубокого шока, вины и одержимости. Рациональность полностью отключилась. Остался только один импульс: он там один. Ему больно. Я должен быть там. Даже если час назад он бежал оттуда, чтобы спастись. Теперь он мчится обратно, чтобы разделить кару. Его сослуживцы видят не логику, а чистый нервный срыв в действии.

***

      Он простоял на стене, может, десять минут. Может, час. Время спрессовалось в один сплошной, леденящий удар по сознанию. Обрывки мыслей, как щепки после взрыва: она умерла. Ребёнок мёртв. Он один. Он просит написать. Я убил их. Нет, не я. Ритуал. Камень. Ветер, который не задул свечу. Айрис «сделала всё что могла».       Последняя мысля застряла, как заноза: он один.       Рокэ резко развернулся и почти побежал по узкой лестнице вниз, с такой силой, что едва не сбил с ног поднимавшегося на смену часового. Он ворвался в конюшню, где Моро, только-только расседланный и накормленный, с недоумением фыркнул, увидев его. — Седлай, — бросил он конюху, голосом, не терпящим возражений. — Лейтенант, да он же только… — начал было тот. — СЕДЛАЙ!       Через пятнадцать минут, пока он метался по землянке, сгребая в ранец немногие распакованные вещи, в дверь постучали. Вошёл Лэдд, его лицо выражало полнейшее недоумение. — Цыган, ты с ума сошёл? Ты только что приехал! Тебя ветром надуло туда-сюда? — Я еду, — коротко бросил Рокэ, даже не глядя на него. — Куда?! В Надор? Ты ж только оттуда! Герцог что, новый приказ прислал? — Нет приказа. Мне нужно быть там. — Ты что, совсем рехнулся? — Лэдд схватил его за плечо. — Ты офицер! У тебя пост! Ты не можешь просто так…       Рокэ резко дернулся, высвобождаясь из хватки. В его глазах, обычно таких ясных (пусть и полных боли), сейчас бушевала настоящая буря — дикая, неконтролируемая. — Отстань, Лэдд. Я еду. Скажи полковнику… скажи что угодно. Что я болен. Что у меня срочные дела. Не знаю. Меня там ждут. — Кто ждёт? — не отставал Лэдд, следуя за ним к выходу. — Твой герцог? Так он же тебя только что отпустил! Чего ему опять понадобилось?       Рокэ не ответил. Он не мог объяснить. Объяснить, что там не герцог, а Ричард. Что Ричард написал «пиши», но писать нельзя, потому что слова станут ложью, а надо быть рядом, молча, просто быть, чтобы разделить эту новую, страшную пустоту, в создании которой он, возможно, виновен. Чтобы быть не любовником, не офицером, а свидетелем. Искупителем. Тенью, которая должна принять на себя часть этого мрака.       Он выскочил во двор, где уже стоял оседланный, явно недовольный Моро. Солдаты из его разъезда, те, что должны были вот-вот отправиться с ним в патруль, столпились в стороне, перешёптываясь. Они видели, как он приехал усталый и замкнутый, и вот — он уже снова в седле, лицо искажено какой-то нечеловеческой решимостью.       Полковник вышел из штабной землянки, прищурился. — Лейтенант Алва! Объяснитесь! — Срочное личное дело, господин полковник! — крикнул Рокэ через плечо, уже пришпоривая коня к воротам. — Наказывайте потом!       Он вынесся за ворота, оставив за собой гробовое молчание и десяток ошалевших взглядов. Они не понимали. Они видели лишь истерику, самоволку, странную прихоть фаворита. Они не видели камня со мхом, не видели неподвижного пламени на ветру, не читали того письма. Они не знали, что он не едет к чему-то. Он бежит от чего-то. От знания. От вины. И в то же время — прямо в эпицентр всего этого, потому что только там, рядом с источником своей боли и причиной своего падения, он теперь мог существовать.       Моро, уставший, но повинуясь безумной воле всадника, снова рванул в галоп по знакомой, только что пройденной дороге. Маятник качнулся обратно. И на этот раз амплитуда его колебаний была продиктована не надеждой, а отчаянием и страшной, нерасторжимой связью, скреплённой теперь не обещаниями, а смертью.