Табор уходит в небо

      Рокэ ворвался в замок, как ворвался в лагерь — сметая всё на своём пути. Слуги, видевшие его уезжающим, а теперь возвращающимся с лицом, искажённым чем-то средним между ужасом и решимостью, лишь шарахались в стороны. Он не спрашивал, где герцог. Он знал.       Кабинет был погружён в полумрак, шторы задернуты, пахло спиртом, потом и немытой печалью. Ричард сидел не в кресле у камина, а на полу, прислонившись к стене, рядом с ним валялась пустая бутылка дорогого коньяка и опрокинутый бокал. Он был в одном исподнем, волосы спутаны, глаза мутные и запавшие. За два месяца, что они не виделись, он не просто постарел. Он распался.       Увидев Рокэ в дверях, он медленно, с трудом сфокусировал взгляд. На его лице не было удивления. Было что-то вроде горького, пьяного узнавания. — А… вот и ты, — просипел Ричард, голос его был хриплым и разбитым. — Я же… писал. Ждал письма. А ты… приехал. Лучше.       Рокэ замер на пороге, не в силах сделать шаг. Вид Ричарда бил больнее, чем любое письмо. Этот человек, всегда державший себя в железной узде, даже в грехе, даже в отчаянии, теперь лежал разбитый, как пустая скорлупа. И виной тому — он. Его ритуал. Его тёмное желание. — Ричард… — начал он, но слов не было. — Садись, — махнул той же бессильной рукой Ричард, указывая на пол рядом с собой. — Не бойся. Я… не укушу. Я только пил. Только пил, понимаешь? Никогда так… А теперь — можно. Больше некому делать вид, что всё в порядке.       Рокэ, повинуясь, осторожно опустился на пол, в двух шагах от него. Он боялся прикоснуться. Боялся, что его прикосновение теперь будет нести на себе пелену смерти. — Мне… так жаль, — выдавил он, и это были самые пустые слова в его жизни. — Всем жаль, — мрачно пробурчал Ричард, потянулся к бутылке, обнаружил, что она пуста, и с раздражением отшвырнул её. Она покатилась с глухим стуком. — Все вокруг… сожалеют. Слуги. Управители. Даже Айрис… сожалела, когда уезжала. Говорила, сделала всё что могла. — Он фыркнул, и в этом звуке была целая вселенная ненависти и боли. — А могла она многое, моя сестра. О, да.       Потом он повернул к Рокэ мутный, но неожиданно пронзительный взгляд. — Но ты не виноват.       Слова повисли в воздухе. Рокэ почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. Он знает. — Я… — начал он, готовый кричать, признаваться, падать на колени. — Ты же не знал, — перебил его Ричард, его голос внезапно стал жалобным, почти детским. — Когда нёс ей тот отвар… ты не знал, правда? Что там… яд. Эти ягоды. Волчьи ягоды, что ли. Их подмешали. В отвар, что тебе Айрис дала. Ты не знал?       Мир вокруг Рокэ поплыл. Это было не признание в ритуале. Это было что-то более ужасное и более простое. Ричард, в своём пьяном бреду, выстроил логическую цепь: смерть — отвар — Айрис — Рокэ, как курьер. И в отчаянии, он не обвинял последнее звено. Он оправдывал его. Он отчаянно цеплялся за мысль, что Рокэ был лишь ее слепым орудием, невольным посыльным смерти, а не тем, кто сознательно пожелал её.       Рокэ смотрел на него, на этого сломленного человека, который пытался выгородить его в своём же кошмаре, и чувствовал, как что-то рвётся внутри. Он мог бы сказать правду. «Я знал. Я хотел. Я сделал ритуал». Но это убило бы Ричарда окончательно. Вместо этого он увидел перед собой щель. Лазейку, которую ему самому предлагали. И он, трус, грешник и убийца, ухватился за неё. — Нет, — прошептал он, и голос его дрогнул от стыда и облегчения одновременно. — Я не знал, Ричард. Клянусь. Я просто отнёс.       Ричард закрыл глаза, и по его щеке скатилась тяжёлая, пьяная слеза. — Я так и думал. Ты же… ты же не такой. Ты мой мальчик. Мой хороший. Ты бы не…       Он не договорил, его голос сорвался. Он потянулся к Рокэ дрожащей рукой, ища опоры. Рокэ, преодолевая омерзение к самому себе, двинулся вперёд, принял эту руку, позволил Ричарду ухватиться за него, как утопающий за соломинку. — Останься, — простонал Ричард, прижимаясь лбом к его плечу, и запах перегара, пота и горя ударил Рокэ в ноздри. — Не уезжай снова. Я не могу… один. В этом пустом доме. Останься со мной.       И Рокэ остался. Сидел на холодном каменном полу, обнимая этого плачущего, пьяного, сломленного человека, чью жизнь он разрушил дважды: сначала любовью, потом — колдовством. И слушал его пьяные оправдания за себя, которые были горше любого обвинения. Потому что они делали его соучастником в ещё большем грехе — в принятии незаслуженного прощения. Он оказался в самом сердце ада, который сам и создал. И теперь его роль заключалась не в том, чтобы вырваться отсюда, а в том, чтобы гореть в нём вместе с тем, кого он любил больше жизни и погубил своим желанием.       Рокэ сидел, окаменев, пока пьяные, бессвязные излияния Ричарда постепенно стихали, переходя в тяжёлое, прерывистое бормотание. Облегчение от того, что его не подозревают в сознательном зле, было отравлено ядом лжи. Он принял оправдание, которое не заслужил. И теперь должен был играть роль невинной жертвы в трагедии, соавтором которой был. — Вставай, — вдруг хрипло сказал Ричард, с трудом отрываясь от его плеча. — Не могу тут. На полу. Холодно.       Он попытался встать, пошатнулся. Рокэ, действуя на автомате, подхватил его, взвалил на себя тяжёлое, расслабленное алкоголем тело и, почти волоча, вытащил из кабинета в коридор. Слуг поблизости не было — они разбежались, почуяв бурю. Он доволок его до спальни, до той самой кровати, и уложил.       Ричард тут же обвил его руками, не давая уйти, притянул к себе на матрас. — Не уходи. Не оставляй, — его шёпот был горячим и липким в темноте. Потом его губы, пахнущие коньяком и отчаянием, нашли в темноте щеку Рокэ, скользнули к уголку рта. Это был не поцелуй, а поиск, попытка зацепиться, утвердиться в реальности через чужую плоть.       Рокэ замер, позволив. Его собственное тело, предательское, отозвалось мгновенно и ярко, как всегда. Но на этот раз это была не только страсть, а смесь ужаса, жалости и всепоглощающего желания хоть как-то заполнить эту пустоту в человеке рядом. — Ричард, ты пьян, — попытался он протестовать, но звучало это слабо. — Знаю, — прошептал Ричард прямо ему в губы. — И всё ещё… не могу. Понимаешь? Всё равно не могу. Тело не слушается. Оно… мёртвое там. — Он вложил руку Рокэ себе между ног, и та действительно наткнулась лишь на мягкую, инертную плоть. — Видишь? Мёртвое. Но я… я хочу чувствовать тебя. Максимально близко. Хочу, чтобы ты был внутри. Чтобы хоть что-то чувствовал.       Рокэ сглотнул ком в горле. Это было самое откровенное, самое страшное предложение из всех возможных. — Ты не в себе, — пробормотал он. — Я в аду, — поправил его Ричард, и в его голосе прозвучала ледяная, трезвая нота даже сквозь хмель. — И ты здесь со мной. Так что… сможешь? — Он на мгновение отстранился, и в полумраке Рокэ увидел его взгляд — мутный, но невероятно сосредоточенный. — Сможешь вести? Быть тем, кто сверху?       Вопрос повис в воздухе. Это был не просто вопрос о позе. Это был вопрос о принятии новой роли. Ричард, всегда бывший наставником, защитником, дарителем, теперь в полной беспомощности просил его взять на себя активность, контроль, действие. Просил стать для него не объектом желания, а его проводником в забытье.       Рокэ смотрел на него, на этого сломленного титана, который предлагал ему войти в самое святилище своего тела именно тогда, когда оно было немощно и не могло ответить взаимностью. Это была не победа. Это была жертва с обеих сторон. Жертва Ричарда — своим телом, своей пассивностью. Его жертва — принятием этой роли, пониманием, что это будет актом милосердия и использования одновременно.       Он медленно кивнул, не в силах вымолвить слово. Потом наклонился и впервые сам, сознательно, без разрешения, поцеловал его в губы. Не страстно, а твёрдо, как печать на договоре. Ричард ответил тем же пьяным, беспомощным движением, отдаваясь.       Ричард ответил тем же пьяным, беспомощным движением, отдаваясь. Но в этом отдавании была теперь не просто пассивность. Сквозь хмельную пелену прорывалось что-то иное — медленное, ленивое, но на удивление сознательное. Его губы, коснувшись губ Рокэ, не отстранились. Они остались там, двигаясь слабо, почти лениво, но с новой, неизведанной для Рокэ податливостью. Это не был страстный поцелуй. Это был глубокий, пьяный, романтический поцелуй. Тот самый, о котором Рокэ мечтал все эти годы, когда Ричард целовал его только в лоб или висок. Тот, в котором было признание его не как ребёнка, а как… кого-то другого.       И Рокэ, захваченный врасплох, ответил. Сначала осторожно, потом всё увереннее. Его руки, дрожащие от невероятности происходящего, начали двигаться не спеша, с невероятной, почти болезненной бережностью. Он снял с Ричарда остатки одежды, не торопясь, как разворачивают драгоценный и хрупкий дар. Его пальцы скользили по холодной коже, согревая её, его губы находили каждую знакомую родинку, каждый шрам — но теперь не с медицинским интересом, а с поклонением. Он вкладывал в каждое прикосновение послание: смотри, я могу быть таким. Нежным. Внимательным. Таким, как ты хотел от меня в своих отцовских фантазиях, но только больше. Глубже.       Когда настал момент, он достал масло из прикроватной тумбы (то самое, от шрамов) и, бесконечно медленно, готовил его, растягивая непривычные, напряжённые мышцы. Ричард морщился, тихий стон вырывался из его губ, и его брови сдвигались в той самой, знакомой гримасе дискомфорта. Но он не отталкивал. Он лежал, отдавшись и этому, его руки слабо лежали на плечах Рокэ, будто удерживая связь с реальностью.       И когда Рокэ наконец вошёл, преодолевая сопротивление и свою собственную, почти неконтролируемую жажду, он тут же наклонился и снова поцеловал его. Чтобы отвлечь. Чтобы смешать боль с чем-то иным. Чтобы закрепить в сознании Ричарда эту связь: его близость, его присутствие, его бережность — как нечто неотделимое от самого акта.       Он двигался медленно, осторожно, придерживая Ричарда за бёдра, потом за талию, контролируя каждый миллиметр, каждое движение. Это не был порыв. Это был ритуал. Ритуал присвоения. Ритуал изменения правил. Вот так мы теперь. Вот так я с тобой. Так близко. Так навсегда.       Ричард лежал с прикрытыми глазами, его дыхание было неровным, смесью сдавленных стонов и тяжёлых выдохов. В них читалась и мука, и странное, пьяное, глубинное удовольствие от этой абсолютной, всепоглощающей близости, которой он, возможно, жаждал сам, даже не осознавая того. От того, что его наконец-то берут — не как учителя или пациента, а как равного в этом падении.       Рокэ, годы сдерживания и тоски взяли своё, закончил быстро, с тихим, сдавленным рыком, похороненным в шее Ричарда. Он оставался внутри ещё несколько мгновений, цепляясь за это чувство завершённости, победы, ужаса. Потом, с той же бесконечной бережностью, вышел, убрал за собой, принес воды, вытер Ричарда тёплой влажной тряпицей.       Ричард не открывал глаза, лишь слабо вздрагивал от прикосновений. Когда Рокэ лёг рядом, наконец позволив себе обнять его за талию и прижаться лбом к его плечу, Ричард издал неясный звук и повернулся к нему, уткнувшись лицом в его волосы. Жест был инстинктивным, ищущим тепла и защиты в этом новом, страшном мире, который они только что создали.       Рокэ лежал, прислушиваясь к его дыханию, которое постепенно выравнивалось и становилось глубже. В его груди бушевали противоречивые чувства: триумф стратега, ужас преступника, нежность любовника и леденящий страх перед завтрашним днём. Но поверх всего этого нарастала новая, упрямая уверенность.       Вместе. Они сделали это вместе. Ричард позволил. Более того — отвечал. Целовал его так. Теперь, когда он протрезвеет, он не сможет просто отмахнуться и вернуться к старому. Слишком многое изменилось. Слишком многое было дано и взято. Завтра они будут разбираться в смерти Октавии, в яде, в роли Айрис. Но они будут разбираться вместе. Потому что теперь между ними была эта новая, ужасная и прекрасная связь, скреплённая не обещаниями, а плотью, болью и этой пьяной, романтической нежностью, которой Рокэ будет цепляться как за якорь.       С этой мыслью, одновременно наивной и безжалостной, он наконец закрыл глаза и погрузился в тяжёлый, беспокойный сон, всё ещё обнимая того, кто был для ним всем — и причиной его падения, и его единственным спасением.