Табор уходит в небо

Я так лицемерен, рецепт очевидно простой, с той девочкой нервной, кого ты считаешь женой. Улыбки, как листья растут на моих губах, но все ж от убийства меня отделяет шаг.

Талантом провидца мне грустное счастье дано, читая по лицам, я вижу дурное кино. Истерзана визгом и ревностью бита в кровь, и сдохнет, как крыса придуманная любовь. Сердце бьется, словно в клетке мышь, хлещет варево из слез. Полночь рвется, рядом ты стоишь, подождать немного — не вопрос.

© Баллада — Канцлер Ги

      Сознание возвращалось к Ричарду медленно, как к отливу, обнажающему дно после кораблекрушения. Сначала пришла физическая реальность: раскалывающаяся голова, сухость во рту, противный привкус коньяка и чего-то ещё, горького и стыдного. Потом — ощущения тела. Ноющая, непривычная тяжесть и ломота в мышцах там, где их никогда не ломало. Лёгкая, но отчётливая болезненность внутри. И тепло. Тяжёлое, живое тепло вдоль всей спины, чьё-то дыхание у него в затылке, рука, лежащая на его боку.       Память нахлынула обвалом, кусками, как обломки корабля. Слёзы. Письмо. Пустота. Пьяный бред. Рокэ. «Сможешь вести?» Поцелуи, которые были не отцовскими. Боль. Бережность. Странная, пьяная нежность, которую он сам же и инициировал. Он замер, не открывая глаз. Стыд был таким всепоглощающим, что ему хотелось провалиться сквозь кровать. Он, Ричард Окделл, напился в стельку и… и подставился. В прямом и переносном смысле. Он предложил себя тому, кого годами отталкивал, в качестве… утешительной игрушки? Жертвы? Платы за компанию в аду? И что хуже всего — в какой-то момент, сквозь алкоголь и боль, это было непротивно. Это было принято.       Рокэ почувствовал, как тело рядом с ним напряглось. Он и сам не спал крепко, дремал в тревожной полудрёме, полной обрывков вчерашнего. Триумф уже потускнел, сменившись трезвым, леденящим опасением. Он медленно приоткрыл глаза, видя перед собой знакомую спину, но теперь знающую его по-новому. — Ричард? — тихо позвал он.       Ричард не ответил. Сделал вид, что спит. Но дыхание его сбилось.       Рокэ понял. Он осторожно убрал свою руку, отодвинулся на несколько дюймов, давая пространство. Его движение было красноречивым: я здесь, я помню, но не давлю. Тишина повисла густая, неловкая, наполненная всем невысказанным. Наконец Ричард, не поворачиваясь, прохрипел: — Воды.       Рокэ моментально встал, налил из кувшина, подал. Ричард сел, не глядя на него, выпил залпом, провёл дрожащей рукой по лицу. Он выглядел ужасно — осунувшийся, помятый, с тёмными кругами под глазами и выражением человека, пережившего собственные похороны. — Как ты… — начал Ричард и замолчал, не зная, как закончить. Как ты себя чувствуешь? Слишком интимно. Что было вчера? Слишком страшно. — Я в порядке, — тихо сказал Рокэ, оставаясь стоять у кровати, как слуга, а не как любовник. — А ты? — Отвратительно, — честно выдавил Ричард. Потом, наконец, поднял на него взгляд. В его глазах не было гнева или отвращения. Была усталая, беспомощная растерянность. — Вчера… я… — Тебе было плохо. Ты был не в себе, — быстро, почти перебивая, сказал Рокэ, бросая ему спасательный круг. Но это был круг с шипами. Он позволял Ричарду списать всё на алкоголь, но тем самым низводил их близость до уровня пьяной ошибки. — Я был в себе ровно настолько, чтобы попросить, — мрачно заметил Ричард. Он смотрел на свои руки. — И ты согласился.       Это был не упрёк. Это была констатация факта, который его пугал. Рокэ согласился. И был бережен. И целовал его так, как он всегда мечтал, чтобы его целовали. И сейчас стоит тут, весь внимание, весь преданность, весь его. — Я хотел, — просто сказал Рокэ. Больше нечего было скрывать. — Знаю, — вздохнул Ричард. — И теперь что? — Он обвёл рукой пространство между ними. — Что это меняет?       Это был главный вопрос. Рокэ чувствовал, как его уверенность «вместе» даёт трещину. Ричард не собирался с лёгкостью принимать новый статус. Он барахтался в стыде и сомнениях. — Может, ничего, — осторожно сказал Рокэ, делая шаг назад в своих притязаниях. — Может, это просто было. Потому что нам обоим было невыносимо. Но это не должно означать, что всё должно повториться. Или что ты мне что-то должен.       Он говорил то, что, как он думал, Ричард хотел бы услышать. Но в каждой фразе звучала надежда на обратное.       Ричард смотрел на него, и в его взгляде постепенно проступало нечто помимо стыда — изнурённая, горькая ясность. — Октавия мертва, — сказал он тихо, как бы проверяя реальность слов. — Айрис уехала. Ты здесь. И вчера мы… — он не закончил, снова опустив взгляд. — Всё изменилось, Рокэ. Даже если мы попытаемся сделать вид, что нет.       Он произнёс это, глядя в окно на серое, беспросветное утро, и в его голосе звучала тяжесть, сравнимая только с болью от потери. Но теперь, помимо горя, в нём зрела ярость. Холодная, целенаправленная. Он повернулся к Рокэ, и в его глазах, ещё недавно таких растерянных, зажёгся знакомый стальной блеск — блеск командира, собирающегося на войну. — Она дала тебе отвар, — сказал он ровно, без колебаний. Это уже был не вопрос. — И ты его отнёс. Ты не виноват. Но она… она знала, что делает.       Рокэ замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Виноват ли он? Тело Ричарда под его руками вчера было ответом. Ритуал у камня был ответом. Но в глазах Ричарда сейчас не было к нему претензии. Весь его гнев был направлен вовне, на удобную, единственно возможную цель — на Айрис. — Ричард, — осторожно начал Рокэ, — почему? Почему бы она… это же твой ребёнок тоже.       Горькая, искривлённая усмешка тронула губы Ричарда. — Потому что она не выносит ничего, что не принадлежит ей полностью. И мне… — он сглотнул, — и мне, видимо, тоже. Её дети… ты знаешь, что говорят? Что она не может выносить. Что воспитывает детей мужа от другой.       Ричард стоял у окна, но теперь он повернулся, и его лицо было не просто усталым. Оно было лицом человека, прожившего целую войну за два месяца одиночества. — Когда Тави стало плохо, и она умерла, я сразу пошёл к Айрис. Я не кричал. Я спросил её. И знаешь, что она мне ответила?       Он не ждал ответа. Его голос был монотонным, как чтение приговора. — «А чего именно ты ожидал, Дикон? Какой реакции? Чтобы я гладила Тави по животу и радовалась ребёнку от моего любимого мужчины, к которому не имею никакого отношения? Чтобы я хлопала в ладошки и подбирала ткань для пелёнок? Я так надеялась, что ты успокоишься после первой попытки... Но тебе не хватило решимости даже на это!»       Рокэ замер, ощущая, как леденеет воздух в комнате. — Она напомнила мне, — продолжал Ричард, и его взгляд ушёл куда-то вдаль, в прошлое, — как я себя чувствовал, когда узнал о её беременностях. Десять лет назад. Шесть. — Он сглотнул. — Я был на её свадьбе бледен как полотно. Все думали, я переживаю за сестру. А я сходил с ума от того, что её будет трогать другой. Что в ней будет расти его ребёнок. Она это видела. И когда у неё случались «выкидыши», я утешал её. Думал, это несчастный случай. А она… — его голос дрогнул, — она только сейчас призналась. Это не были выкидыши. Она «скидывала» их сама. Отваром. Тем же, что дала Октавии.       Рокэ не дышал. Картина выстраивалась чудовищная и безупречная в своей извращённой логике. — Я спросил её: «Зачем, моя дорогая?». И она сказала: «Ради тебя». Что видела, как я мучаюсь. Что я бы выдал нас, не вынес бы, если бы её ребёнок родился. Что это спасло нас. — Ричард закрыл глаза. — И она была права, Рокэ. Десять лет назад я был слаб. Я бы не выдержал. А перед своей свадьбой, шесть лет назад, я почти плакал в своей комнате, думая каким мог бы быть мой сын или племянник, когда узнал из письма о «выкидыше». Я бы или погубил нас всех, или повесился от горя. Рожать ребенка от родного брата плохая идея — он бы родился больным. Позволить ей родить от мужа я бы не смог. Не смог изо дня в день смотреть на племянника или племянницу, которые должны были быть моим сыном или дочкой. Она оградила меня. Ценой своих детей. А теперь оградила снова. От ребёнка, который был бы нормальностью. Законностью. Всем тем, чего в нашем мире быть не может. — Он открыл глаза, и в них была не ненависть к Айрис, а бесконечная, усталая боль и понимание. — А потом она спросила, хочу ли я расследования. Напомнила, что слуги видели, как ты нёс отвар. И задала вопрос: кому смерть жены выгоднее? Фавориту-любовнику, чьё положение рухнуло бы с рождением наследника? Или сестре, у которой своя семья и которой это даром не надо?       Рокэ почувствовал, как пол уходит из-под ног. Шах и мат. Айрис не просто убила. Она подставила его, зная, что Ричард будет вынужден выбирать между ней и им. И зная, какой выбор он сделает. — И что ты ответил? — едва слышно спросил Рокэ. — Я ничего не ответил, — тихо сказал Ричард. — Я её обнял. Потому что представил, через что она прошла, убивая своих детей. Ради меня. Потому что понял, что ненавижу в этот момент не её, а себя. За то, что сделал с ней тогда, за свою слабость, которая довела её до этого. — Он сделал шаг к Рокэ. — Я не могу её наказать. Во-первых, все улики ведут к тебе. Если я начну расследование, чтобы докопаться до неё, сожгут тебя. Во-вторых, она наказала себя сама. Гораздо страшнее, чем я мог бы придумать. И в-третьих… — Он запнулся, ища слова. — В-третьих, я не хочу её больше видеть. Слишком многое я узнал. Слишком многое между нами сломано. Но я и не могу её выдать. Потому что тогда сломаю тебя. — Он посмотрел на Рокэ прямым, тяжелым взглядом. — Вот что произошло, пока тебя не было. Я сидел здесь, с этой правдой. С знанием, что моя сестра — убийца, что моя слабость — причина, что ты — козёл отпущения в её игре. И что единственный способ всё это сохранить в тайне и двигаться дальше — это молчать. Для всех смерть Октавии — несчастный случай. Трагедия. И точка.       Рокэ стоял, переваривая этот поток ужаса и циничного расчёта. Его собственная, маленькая вина перед камнем меркла перед этим монументальным кошмаром. Айрис не просто устранила соперницу. Она провела операцию по спасению их уродливого тройственного союза, вырезав из него всё здоровое и живое, и оставив только себя, Ричарда и его, Рокэ, в роли вечного заложника и соучастника молчания. — Значит… мы ничего не делаем? — спросил он, и в его голосе звучала не злость, а опустошение. — Мы живём, — поправил его Ричард. Его рука непроизвольно потянулась, коснулась плеча Рокэ, не как любовник, а как союзника по окопу. — Мы хороним Октавию с почестями. Мы держимся вместе. Потому что мы — единственные, кто знает правду. И единственные, кто может друг друга в этом понимать. Или… или сойти с ума поодиночке.       Он смотрел на Рокэ, и в его глазах была не любовь, не страсть. Было страшное, тяжёлое доверие человека, который открыл тебе самую гнилую часть своей души и теперь ждёт, не отвернёшься ли ты. — Ты останешься? — спросил он, и в этом вопросе был уже не приказ герцога, а почти что мольба сломленного человека к единственному, кто мог его понять. — Не для мести. Не для того, что было вчера. А чтобы просто быть рядом. В этом новом аду, который мы с ней построили.       Рокэ смотрел на него, на этого человека, который только что признался в соучастии в убийстве своей жены из-за чувства вины перед другой убийцей. И который теперь просил его разделить это бремя. Не как слугу, не как любовника. Как равного в грехе и в молчании. Как единственного сообщника.       Он медленно кивнул. — Я остаюсь.       И в этот раз это означало нечто гораздо большее, чем просто физическое присутствие. Это означало вступление в новый, тихий договор. Договор о совместном проживании в кошмаре, построенном на крови, манипуляциях и любви, которая убивала всё на своём пути. Они были связаны теперь не желанием или долгом. Они были связаны знанием. И это была самая прочная и самая ужасная связь из всех возможных.

***

      Слово «остаюсь» повисло в воздухе не как обет, а как приговор. Констатация. Ричард кивнул, но в его глазах не было облегчения. Была та же тяжесть, только теперь разделённая надвое. Он всё ещё стоял, отгороженный от Рокэ невидимой стеной стыда и шока от собственных признаний.       Рокэ наблюдал за ним. За тем, как плечи Ричарда, обычно такие прямые, всё ещё были ссутулены под невидимым грузом. За тем, как пальцы нервно теребили пояс халата. Этот человек только что открыл ему бездну, а теперь ждал, что он, наконец, отпрянет в ужасе. Ждал логичной, человеческой реакции.       Но логика Рокэ работала иначе. Он слушал историю про Айрис, её аборты, её холодный расчёт, и внутри него не поднималось праведное негодование. Поднималось другое. Чёрное, липкое, знакомое. Понимание. Он не убил Октавию. Но он хотел, чтобы её не было. Он желал этого каждым фибром своей больной, одержимой души. Разница между ним и Айрис была не в масштабе зла, а в смелости и в причине. У неё была извращённая, но всё же причина — защита их общего ада. У него была только слепая, эгоистичная жажда. Он был не лучше. Он был хуже — он был трусом, ограничившимся мыслями.       И поэтому Ричард, с его признаниями в слабости и соучастии, был для него не монстром. Он был родственной душой. Таким же падшим. Таким же испачканным. Таким же реальным. — Ричард, — тихо сказал Рокэ, делая шаг вперёд, стирая ту дистанцию, что Ричард пытался сохранить.       Ричард вздрогнул, поднял на него взгляд. В его глазах был вопрос, страх и та самая мучительная недосказанность: «Ну? Теперь ты понял, кто я? Теперь ты уйдёшь?» — Я остаюсь. — Хорошо, — голос Ричарда стал глухим, деловым, как будто он отдавал распоряжение управителю. — Ты больше не слуга. Ты офицер армии Его Величества. Я распоряжусь выделить тебе отдельные покои в западном крыле. Там светлее и… — Ричард.       Одно слово, сказанное спокойно, ровным голосом взрослого мужчины, который уже давно не мальчик, перебило его. Ричард замолчал, встретившись с его взглядом. — Я хочу спать в твоих, — произнёс Рокэ. Не как просьбу. Как констатацию факта. Как следующий пункт в их новом, не прописанном договоре.       Ричард смотрел на него, и в его глазах снова заплясали знакомые тени: растерянность, желание отгородиться, отступить в привычные, безопасные роли. — Рокэ… — начал он, и голос его снова дрогнул, теряя официальность. — Ты… ты ещё можешь этого хотеть? — Я люблю тебя, — сказал Рокэ. Просто. Без пафоса, почти буднично, как констатируя погоду. — И я хочу быть рядом. Не как сообщник по несчастью. Не как слуга. Как мужчина, который любит тебя. Сейчас. Таким, какой ты есть после всего этого.       Ричард замер. Его лицо исказилось не гневом, а чем-то более горьким — недоумением и почти что физической болью. — После всего, что я тебе только что сказал? После того, что мы с ней… Неужели тебе не противно?       В этом «противно» был не страх перед гомосексуальностью. Это был крик души, чувствующей себя осквернённой до самого нутра, недостойной даже такого уродливого, но чистого в своей одержимости чувства. Это был крик о моральном падении. Наставник пал ниже некуда. Ученик, вынеси мне приговор. Скажи, что я омерзителен. Дай мне хоть какую-то ясность в этом хаосе.       Рокэ не ответил словами. Ответить было нечем. Да, иногда ему было противно от самого себя. От силы своей жажды, от той тени, которую он видел в зеркале. Но Ричард был частью этого отражения. Отделить одно от другого было невозможно.       Вместо слов он сделал последний шаг, закрыв расстояние полностью. Его руки поднялись и мягко, но неотвратимо легли на щёки Ричарда, заставляя того смотреть прямо в глаза. Ричард не сопротивлялся. Он смотрел, заворожённый и испуганный, как кролик перед удавом, которого почему-то тянет к пасти. — Мне не противно, — тихо, но чётко сказал Рокэ. — Ты уже дал мне больше, чем кто-либо, — Он был уже совсем близко. Его голос стал тише, интимнее, лишённым всякой театральности. — Сегодня ночью всё было замечательно. Ты был прекрасен. Мне было хорошо с тобой. И хорошо сейчас.       Он видел, как дрогнули ресницы Ричарда при слове «прекрасен». Как будто он сказал что-то на незнакомом языке. — Я не прошу ничего большего, чем то, что уже было, — продолжал Рокэ, почти шёпотом. Его взгляд был твёрдым и в то же время умоляющим. — Ничего, что выходило бы за твои границы. Всё будет так же. Нежно. Бережно. Аккуратно. Просто позволь этому повториться. Просто разреши.       Это была не атака. Это было разоружение. Он не требовал страсти, которую Ричард не мог дать. Он просил разрешения на повторение того самого акта капитуляции и близости, который уже случился. Просил узаконить то, что Ричард в пьяном отчаянии уже позволил. Сделать это новой, пусть и уродливой, нормой.       И прежде чем Ричард успел найти новые слова для отступления, новые доводы о невозможности, Рокэ наклонился и прикоснулся губами к его губам.       Это не был порыв. Это было действие. Решительное, но без агрессии. Поцелуй был твёрдым, но открытым. Он не требовал ответа — он его ожидал. Он напоминал: ты уже позволил это. Ты уже не оттолкнул. Что изменилось теперь?       Ричард замер. Его тело сначала окаменело, потом дрогнуло. Он не ответил на поцелуй. Но он и не оттолкнул. Он позволил. Позволил губам Рокэ быть на своих, позволил руке лечь на свой затылок, позволил этому простому, настойчивому напоминанию о уже случившейся близости омыть его. Это была не страсть. Это была капитуляция перед фактом, что от него не отвернулись, что его «падение» не оттолкнуло, а, кажется, приблизило. Что его приговор — не осуждение, а молчаливое согласие на продолжение.       Когда Рокэ наконец оторвался, чтобы дать ему передохнуть, Ричард стоял, опустив голову ему на плечо, тяжело и неровно дыша. Его руки, беспомощные и неуверенные, сжали складки халата на спине Рокэ. — Я не знаю, как это делать, — прошептал он в ткань, и это была самая честная фраза за весь день. Признание не в сексуальной неопытности с мужчиной, а в полной потере ориентиров в этих новых, тёмных водах. — Я не знаю, что делать дальше. — Ничего, — так же тихо ответил Рокэ, его руки гладили Ричарда по спине, по волосам — уже не с отцовской, а с любовной, успокаивающей нежностью. — Ничего не нужно делать. Я знаю, что ты замечательный любовник. Мы со всем справимся. Вместе разберёмся. — Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в лицо. Его глаза были твёрдыми и в то же время невероятно мягкими. — Главное, что мы оба этого хотим. Да?       Это был не вопрос. Это был последний гвоздь в крышку гроба старой жизни. Ричард, глядя в эти глаза, которые видели его насквозь и всё равно настойчиво просили о простой, физической близости, медленно, едва заметно кивнул. Это не было «да» страсти. Это было «да» усталому, сломленному человеку, который наконец перестал бороться с единственным доступным ему утешением. Утешением, которое было сложным, странным, но уже знакомым и, как ни чудовищно это звучало, хорошим.       Они стояли так ещё мгновение, лоб к лбу, дыхание смешиваясь, — герцог и его бывший цыганёнок, соучастники, сообщники, и, с этой минуты, любовники по новой, немыслимой договорённости. Начинался новый день. Первый день их совместной жизни в этом аду. И в нём, среди всего этого ужаса и грязи, было хоть что-то простое и понятное: тепло другого тела и разрешение на то, чтобы это тепло искать снова.