Табор уходит в небо

      Прошло несколько дней. Дней медленных, тёплых, наполненных изучением друг друга не в постели (они оба словно заключили молчаливое перемирие на этом фронте, давая телу Ричарда время), а в быту. В совместных завтраках, в тихих вечерах у камина, где Рокэ читал вслух, а Ричард слушал, закрыв глаза, чувствуя, как тает ледник внутри. В случайных, лёгких прикосновениях, которые уже не несли в себе вопроса, а были просто утверждением: я здесь.       Это была тихая семейная гавань, о которой Рокэ даже не смел мечтать. И он начал по-настоящему верить, что у них есть будущее. Что у него есть дом.       Утром на седьмой день этой хрупкой идиллии, когда они ещё не успели встать, в дверь постучали с той особой, не терпящей отлагательств настойчивостью, что бывает только с военными донесениями.       Ричард нахмурился и крикнул: «Войдите!» Курьер, запылённый и с обветренным лицом, почти вбежал в комнату, молча вручил свёрток с печатью коменданта Серой Скалы и застыл по стойке «смирно».       Рокэ, набросивший халат, сидел на краю кровати, наблюдая, как Ричард срывает печать и пробегает глазами по строчкам. Он видел, как лицо герцога становилось всё жестче, как скула напряглась, как пальцы сжали бумагу так, что она затрещала. — Что? — тихо спросил Рокэ, уже зная ответ. По спине пробежал холодок. — Скала, — отрывисто сказал Ричард. Он поднял на него взгляд, и в его глазах была не личная боль, а холодная ярость командира, получившего плохие вести. — В осаде. Уже месяц. Дриксенцы перекрыли все дороги, кроме горных троп. Голод, болезни, кончаются ядра и порох. Полковник просит помощи любой ценой.       Месяц. Письмо шло месяц. Значит, сейчас там мог быть уже полный ад. Паника подступила к горлу Рокэ, горячая и знакомая. Его люди. Лэдд, Гейт, Конан. Землянки, которые они строили, стены, которые они чинили. Его первый настоящий пост. Его долг.       Но тут же, как физический удар, пришла другая мысль. Он посмотрел на Ричарда, сидящего в кровати с этим проклятым письмом в руках. На тёплую простыню рядом, на свою собственную, ещё не остывшую от сна половину постели. Уезжать. Сейчас. — Я поеду с первым обозом, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, но твёрдо. Солдатский рефлекс.       Ричард медленно поднял глаза. В них не было поддержки. Была тяжесть. — Обоз будет готов через три дня. Но он пойдёт месяц. Как и это письмо. — Он отложил бумагу. — А что там сейчас, через два месяца осады… Создатель ведает.       Тишина повисла густая, как смола. Рокэ понимал, что Ричард прав. Даже если он помчится сейчас, меняя лошадей, он доберётся за две, может, три недели. А обоз с провиантом, оружием и медикаментами — задним числом. Но он мог быть там. Возглавить оборону. Своим присутствием вселить надежду. Он был их командиром.       Но быть там означало уехать отсюда. Оставить этот тёплый, только что обретённый берег и снова броситься в ледяную воду войны. И самое страшное — он не знал, что найдёт по возвращении. Их отношения были такими хрупкими, таким недавним чудом. Смогут ли они пережить месяцы разлуки? Ричард, с его умением отстраняться, с его привычкой хоронить чувства… Не отвернётся ли он? Не остынет ли? Не скажет ли по возвращении холодное, официальное: «С возвращением, старший лейтенант. Доклад готовьте к утру»? — Ричард… — начал он, и голос его дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Я знаю, — резко перебил его Ричард. Он встал, подошёл к окну, спиной к нему. Его плечи были напряжены. — Твой долг там. Ты офицер. Я, как твой командующий, приказываю тебе возглавить оборону и организовать встречу обоза.       Он говорил твёрдо, без колебаний. Но Рокэ слышал другое. Он слышал боль в этой твёрдости. Ричард понимал. Он понимал, что посылает Рокэ на верную гибель не только от вражеских стрел, но и от их общего будущего. И он ненавидел эту необходимость. — А ты… как человек? — тихо спросил Рокэ. Он не встал, силясь удержать хоть каплю этого утреннего тепла.       Ричард долго молчал, глядя в окно. — Как человек… — он обернулся, и лицо его было усталым и старым. — Как человек я не прощу тебе, если ты останешься. Потому что тогда ты предашь не только свою присягу, но и самого себя. Того офицера, которым я так горжусь.       Он сделал паузу, и его голос стал тише, сломаннее. — И как человек я не прощу себе, если ты уедешь. Потому что я только-только начал дышать. И боюсь, что без тебя снова захлебнусь. И озлоблюсь. И встречу тебя ледяной стеной, если ты вообще вернёшься.       Это было самое честное признание, какое только мог сделать Ричард Окделл. Он выложил на стол свою агонию. Он дал Рокэ понять: любое решение будет стоить им невероятно дорого.       Рокэ сидел, чувствуя, как его разрывает на части. Долг звал его на север, к холоду, голоду и вероятной смерти. Сердце — цеплялось за тепло этой комнаты, за этого человека, который только что признался в своей зависимости. Он впервые в жизни по-настоящему боялся уезжать. Потому что впервые в жизни у него было что терять. Не иллюзорную мечту, а реальную, тёплую, хрупкую жизнь вдвоём. И страх потерять это был страшнее страха перед дриксенскими клинками. — Я не знаю, что делать, — прошептал он, и это было поражением. Солдат, который всегда рвался в бой, офицер, всегда знавший свой долг, — был парализован выбором.       Ричард подошёл, остановился перед ним. Его рука тяжело легла на плечо Рокэ. — Ты поедешь, — сказал он, и это был не приказ, а горькое предсказание. — Потому что иначе ты перестанешь быть тем, кого я… кого я могу любить. А я… — он сглотнул, — я буду ждать. И буду стараться не окаменеть к твоему возвращению. Это всё, что я могу обещать.       Он не обещал «всё будет как прежде». Он не обещал ждать с открытыми объятиями. Он обещал стараться. И для Ричарда Окделла, с его проклятым умением хоронить чувства, это было больше, чем клятва верности.       Рокэ поднял на него глаза. В них была буря — страх, боль, долг, любовь. Он взял руку Ричарда с своего плеча, прижал её ладонью к своей щеке, чувствуя её тепло и легкую дрожь. — Тогда прикажи, — тихо сказал он. — Прикажи мне официально. Чтобы у меня не было выбора. Чтобы я мог сказать себе, что не предал тебя, когда садился в седло.       Ричард смотрел на него, и в его глазах что-то надломилось. Он медленно кивнул. — Хорошо. Приказываю. — Он сделал глубокий вдох, и его голос снова стал ровным, металлическим, герцогским. — Старший лейтенант Алва, вам надлежит незамедлительно отбыть в крепость Серая Скала, принять командование гарнизоном и организовать оборону до подхода основных сил. Обоз с провиантом и припасами выступит следом за вами в течение трёх суток. — Он произнёс это, глядя в стену за головой Рокэ. Потом опустил взгляд. — Приказ будет немедленно занесён в журнал. Обсуждению не подлежит. — Он замолчал, и когда снова заговорил, голос его был уже просто человеческим, сдавленным. — А теперь поцелуй меня на прощание. И поезжай. Пока я не передумал.       Рокэ встал. Он не стал целовать его. Он обнял — крепко, отчаянно, впитывая в себя его запах, тепло, самую суть этого места, которое теперь стало его домом и который он был вынужден покинуть. Ричард замер на секунду, потом его руки сомкнулись на спине Рокэ, тоже крепко, почти больно. — Возвращайся, — прошептал он ему в ухо. — Возвращайся живым. А там разберёмся.       Это было всё, что он мог дать. Надежду. И страшную, неопределённую свободу — «разберёмся». Рокэ кивнул, не в силах говорить, разжал объятия и, не оглядываясь, вышел из спальни собираться в дорогу. На пороге его ждали Вихрь, долгий путь на север и страх, что самое страшное его ждёт не в осаждённой крепости, а здесь, по возвращении — в виде холодных глаз человека, которого он только что обрёл и которого уже вынужден был покинуть.