Табор уходит в небо

      Моро, оседланный и беспокойный, бил копытом по брусчатке, чувствуя напряжение всадника. Рокэ стоял рядом, проверяя подпруги в последний раз, но взгляд его был прикован к высоким дверям главного входа. Он ждал. И боялся, что Ричард не выйдет.       Он вышел.       Не в домашнем халате, а в полном парадном одеянии, тёмно-синем с серебряными застёжками, таком, в каком принимал гостей. Его лицо было бледным, но непроницаемым. За ним шли управляющий с папкой бумаг и несколько офицеров штаба. Прощание становилось официальным событием.       Рокэ выпрямился по стойке «смирно», отдавая честь. Внутри всё сжалось в ледяной ком. — Герцог, — произнёс он чётко.       Ричард остановился в двух шагах, его взгляд скользнул по всаднику, по коню, по скромному вьюку. Ничего лишнего — только оружие, немного одежды, сухой паёк. — Старший лейтенант. Маршрут и предписания получены? — Так точно, ваша светлость. — Повторите задачу.       Рокэ повторил. Голос не дрогнул. Он говорил о дорогах, о паролях, о порядке встречи обоза. Он не говорил о страхе, о боли, о том, что каждое слово отдаляется от самого важного в его жизни.       Ричард слушал, кивая. Потом сделал шаг вперёд. Официальная часть была окончена. Теперь оставалось то, для чего он вышел. — Руку, — тихо сказал он.       Рокэ, не понимая, протянул правую руку. Ричард сжал её в своей — не рукопожатием командира, а крепко, так, что кости хрустнули. Он смотрел Рокэ прямо в глаза, и в его взгляде была не ледяная стена, а что-то яростное, почти отчаянное. — Помни, — прошептал он так, чтобы слышал только Рокэ, — что я здесь жду. И если тебя там не станет… — он не закончил, лишь ещё сильнее сжал его руку, и это было страшнее любых слов.       Потом он отпустил, отступил на шаг и кивнул Уильяму. Управляющий поднёс небольшой, туго набитый кошель. — На непредвиденные расходы, — сказал Ричард уже громко. — И передайте полковнику, что помощь идёт. Герцогское слово.       Рокэ взял кошель, сунул его за пазуху. Деньги были последним, о чём он думал. — Слушаюсь. — Он ещё раз встретился с Ричардом взглядом, пытаясь запечатлеть каждую черту, каждый отсвет утреннего солнца в его глазах. Потом резко развернулся, вставил ногу в стремя и вскинулся в седло. Вихрь вздыбился, почуяв свободу.       Рокэ послал коню шпоры, не оглядываясь. Он знал, что если обернётся и увидит лицо Ричарда, он может не уехать никогда. Гулкий стук копыт по мосту, крик часового, распахнувшиеся ворота — и он вынесся на дорогу, ведущую на север. Ветер свистел в ушах, смывая последний запах замка, последнее тепло того утра.       Он не видел, как Ричард стоял на том же месте ещё долго после того, как всадник скрылся из виду. Как его парадная непроницаемость медленно сползла, обнажив лицо, искажённое болью и гневом — на судьбу, на долг, на самого себя. Как он резко развернулся и ушёл внутрь, хлопнув дверью так, что содрогнулись стёкла, приказав никому не беспокоить до вечера.

***

      Две недели стали для Ричарда они одним долгим, мучительным днём. Замок, который начал обретать для него новые, тёплые очертания, снова стал пустым, гулким склепом. Он работал, подписывал бумаги, отдавал приказы о снаряжении обоза (который, на его личный, негласный приказ, был укомплектован вдвое лучше и отправлен на день раньше). Но всё это было механически. Его мысли были там, на севере, на замёрзших дорогах, по которым сейчас мчался тот, кто стал центром его вселенной, едва успев в неё войти.       Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Что за ужином наливает два бокала. Что просыпается ночью и тянется рукой к пустой, холодной половине кровати. И с каждой такой мелочью страх рос. Страх, что он не сдержит обещания. Что его привычная холодность, его защитная броня срастутся намертво, и когда (если) Рокэ вернётся, за этой бронёй уже не будет живого человека.       Для Рокэ эти две недели были адом скорости и тревоги. Он менял лошадей на почтовых станциях, спал урывками в седле, ел на ходу. Он мчался не только к своей гибнущей части, но и от — от того образа Ричарда в дверях замка, от тихой надежды в его глазах, от страшного «разберёмся». Он боялся, что каждый лишний день пути отдалит его от того хрупкого счастья ещё на шаг в небытие.       По ночам, когда он останавливался, чтобы дать передохнуть новому коню и Моро, страх накрывал его с головой. Он представлял себе Ричарда одного в их постели. Представлял, как тот медленно, день за днём, возвращается в свою раковину отстранённости. Как его взгляд, только-только научившийся быть тёплым, снова становится ледяным и оценивающим.       Иногда, в особенно тёмные минуты, ему казалось, что он слышит скрип двери в ту самую спальню. Но это был лишь ветер в горных ущельях.       Он мчался вперёд, подгоняемый не только долгом, но и ужасной, всепоглощающей необходимостью успеть. Успеть спасти крепость. Успеть вернуться. Успеть застать того Ричарда, который позволил себе быть уязвимым. Потому что если он опоздает, то потеряет всё сразу: и своих солдат, и единственного человека, которого когда-либо любил.       Пейзаж менялся. Знакомые холмы и перелески сменились голыми, ветреными скальными выступами. Воздух стал колючим и тонким, пахнущим снегом, хотя до зимы было ещё далеко. Дорога, некогда наезженная, теперь была пустынна и усеяна следами недавних стычек: обломки телег, чёрные пятна костровищ, а в одном месте — неубранный труп дриксенца, уже обглоданный птицами. Война уже была здесь.       Рокэ притормозил Моро, заставив его идти шагом. Острым, вымуштрованным взглядом разведчика он считывал местность: свежие следы копыт, больше, чем мог оставить один всадник; вытоптанная трава у поворота — засада? Он вынул мушкет, пальцы привычно проверили замок. Одинокий всадник на уставшем коне — лёгкая добыча для мародёров или вражеских патрулей.       Но патрули не появлялись. Тишина была зловещей. Ни птиц, ни зверей — будто вся жизнь покинула эти места, спасаясь от чего-то страшного. Чем ближе он подъезжал, тем чаще на дороге попадались брошенные пожитки — котомки, разбитые горшки, детская игрушка, грубо сработанная из дерева. Беженцы. Значит, дриксенцы не просто осадили крепость — они выжгли округу.       На исходе очередного дня, когда солнце уже кренилось к зубчатым гребням на западе, он наконец увидел её. Серая Скала. Неприступная громада гранита, вросшая в горный хребет. Но теперь к её подножию, как гнойная сыпь, прилепились десятки низких, дымных шатров осадного лагеря. Над крепостью висела не природная дымка, а едкий, желтоватый смрад — гарь, болезни, смерть. Стены, которые он помнил крепкими, были иссечены тёмными подпалинами от огненных стрел и ударов ядер. На одной из башен зияла страшная брешь, заваленная грудой камней.       Сердце Рокэ упало. Он прибыл не к осаде, а к её апофеозу.       Объехать лагерь с севера было невозможно — там были скалы и, наверняка, дозоры. Он спешился, оставил Моро в скрытом распадке, накрыв попоной землистого цвета, и пошёл пешком, используя каждый камень, каждую складку местности как укрытие. Он знал эти скалы как свои пять пальцев — знал ту самую «лисью нору», потайной лаз, который использовали разведчики. Если дриксенцы о нём не знали…       Лаз был. Но едва живой. Его почти завалило камнями после, видимо, близкого разрыва. Рокэ потратил час, отгребая землю и щебень, пока не смог протиснуться внутрь. Внутри царила могильная темнота и сырость. Он полз, цепляясь за скользкие камни, и с ужасом понимал, что впереди может быть завал, и он задохнётся здесь, в двух шагах от своих.       Но проход выжил. Как и он сам. Через ещё один, более узкий лаз, он выбрался внутрь крепости — не на парадный двор, а в полуразрушенный дальний склад хлама. Запах ударил в нос — не пороха и пота, а сладковато-гнилостный, знакомый по полям после битв. Запах гангрены и смерти.       Он выбрался во двор. То, что он увидел, было хуже любых кошмаров.       Крепость, всегда кипевшая суровой, муравьиной жизнью, была похожа на лазарет и скотобойню одновременно. У стен, в тени, лежали раненые — многие без повязок, с почерневшими конечностями, с остекленевшими глазами. Их стоны сливались в один тихий, непрерывный гул. На плацу, где когда-то маршировали, теперь варили на кострах какую-то жижу в котлах — пахло горелой кожей и костями. Не хватало дров, жечь было нечего.       Солдаты, которых он встречал, брели, как призраки. Впалые щёки, лихорадочный блеск в глазах, обмотки вместо сапог. Они смотрели на него, но не узнавали. Взгляд был пустым, направленным куда-то внутрь себя, в то место, где уже смирились со смертью. — Где полковник? — хрипло спросил он первого, кто попался на пути. Тот только показал пальцем в сторону командной землянки.       Полковник сидел за тем же столом, но это был уже не тот крепкий, брюзгливый медведь. Это был сломленный старик. Его форма висела на нём мешком, правая рука была перевязана грязной тряпкой, из-под которой сочилось. Он поднял на Рокэ глаза, и в них мелькнула слабая искра — не радости, а тупого удивления. — Алва? Чёрт… тебя… как ты… — Пробирался по «лисьей норе», — коротко ответил Рокэ, скидывая с себя пыльный плащ. — Доложите обстановку, товарищ полковник.       Голос его, жёсткий и отчётливый, казалось, ненадолго вернул полковник к реальности. Тот кивнул, попытался встать, застонал и снова опустился. — Обстановка… — он махнул здоровой рукой в сторону стены. — Видишь сам. Еды на три дня, если резать последних лошадей. Пороха — на несколько залпов для четырёх орудий. Стрелков — каждый третий может держать мушкет. Дриксенцы не штурмуют — морят голодом и болезнями. Шлют парламентёров каждый день, предлагают сдачу на почётных… — он закашлялся, долго, надрывно. — Почётных, блять, условиях. Увезти всех в плен. Гарантии жизни. — Гарантии дриксенцев, — холодно заметил Рокэ. — Стоят немного. Что с Лэддом? С разъездом?       Полковник опустил голову. — Лэдд… на той башне. — Он кивнул в сторону зияющей бреши. — Прикрывал отход, когда они пробили стену тараном три дня назад. Не отходил, пока не подтащили балки и не завалили проход. Его принесли… он ещё дышит. Но…       Рокэ не стал слушать дальше. Он вышел, не спрашивая разрешения, и направился к полуразрушенной башне. Там, в тесном, пропахшем кровью уголке, на груде окровавленных тряпок лежал Лэдд. Его лицо было белым как мел, огромные глаза смотрели в потолок, не видя. Грудь едва поднималась. Одна нога была странно вывернута, на животе темнело огромное пятно крови, уже почти чёрное.       Рядом сидел Конан-Молчун. Он не плакал. Он просто сидел, держа Лэдда за руку, и качался из стороны в сторону, как медведь в клетке. Увидев Рокэ, он лишь поднял на него глаза — в них не было ни удивления, ни надежды. Было только всепоглощающее горе и усталость. — Гейт? — тихо спросил Рокэ. — На стене, — хрипло выдавил Конан. — Кашель кровью. Не встаёт.       Рокэ опустился на корточки рядом с Лэддом, положил руку ему на лоб. Тот был холодным и липким. Лэдд слабо повернул голову, его взгляд наконец сфокусировался. — Цыган… — прошептал он, и на его губах выступила розовая пена. — Обманул… говорил, вернёшься… Герцог твой… как там? — Жив, — скрипуче сказал Рокэ, сжимая его руку. — И помощь идёт. Обоз. Через две, может, три недели будет.       Лэдд слабо улыбнулся, и это было страшнее любой гримасы боли. — Три недели… мы тут… всех закатных тварей… уже встретим…       Его глаза снова закатились. Дыхание стало прерывистым, булькающим.       Рокэ сидел на корточках в этом смрадном углу, слушая предсмертный хрип своего первого и, возможно, единственного друга, и чувствовал, как внутри него что-то ломается окончательно. Он приехал спасать своих. Но он опоздал. Он привёз только весть о помощи, которая придёт слишком поздно. И где-то далеко на юге, в тёплом каменном замке, ждал человек, который доверился ему. Человек, которого он тоже мог опоздать спасти — от одиночества, от отчаяния, от собственной привычки ко льду.       Он поднялся. Его лицо стало каменной маской, под которой бушевала беззвучная ярость и бесконечная боль. — Конан, — сказал он, и его голос прозвучал чётко, как удар клинка о камень. — Держись здесь. Я поднимусь на стену. Нам нужно продержаться три недели. Будем драться за каждый день. За каждый час. Понял?       Конан медленно кивнул, не выпуская руки Лэдда.       Рокэ вышел на двор, поднял голову к серому, затянутому дымом небу. Он был в ловушке. Между долгом перед умирающими здесь и долгом перед живым, ждущим его там. И чтобы выполнить оба, ему нужно было совершить чудо. Удержать падающую крепость. И успеть вернуться до того, как рухнет что-то ещё более хрупкое и важное.