Силуэт

      Впервые за несколько месяцев на вечеринке Рейф не искал её. Он не изучал глазами потаённые уголки, предполагая, в каких бы из них она могла притаиться, не осматривал комнату в поисках знакомого женского лица, которое уже успело выгравироваться на сетчатке, не думал о том, что единственное, чего бы ему хотелось, — это иметь возможность быть рядом с ней, наблюдать не искоса, а совсем пристально, как не дозволялось бы никому, кроме него. И сейчас это было почти правдой.       После того, как она грубо, но очень доходчиво, как ему и было нужно, обратила внимание на его неаккуратное отношение к Айви и её чувствам, он пытался уделять этому больше времени. Конечно, это всё ещё не была надежда на что-то большее, чего она, возможно, могла бы желать, — по крайней мере такое значение вкладывал в это он, — но он старался не игнорировать её и быть чуть нежнее к тому, чего он не понимал. Приглашение на вечеринку не в самом начале, но в числе первого десятка, обновлённый напиток, но не ей лично, а всей компании, стоящей рядом, полуувлечённая беседа, но только после того, как она сама её инициировала. Он замечал её изменения рядом с ним, то, как она начинала светится ярче обычного, из-за чего иногда ему было совсем стыдно и неловко. Он чувствовал, что поступал с ней крайне некрасиво, давая ей ложную надежду на то, что, возможно, никогда не сможет ей предложить. Но он пытался. Особенно с тех пор, как решил постараться проводить меньше времени с ней, надеясь отвыкнуть от неё, как от самой дурной своей зависимости. Он хотел найти радость в чём-то другом. Может быть, даже в ком-то другом.       Да, ему казалось, что тот день, когда они в последний раз увиделись на пирсе, что-то окончательно и безоговорочно поменял в их отношениях. Об этом ему прошептали её глаза, которые тогда стали… Другими. Сложно было объяснить, что случилось в них после того, как он проводил её до изгороди их поместья. Это невозможно было не заметить, как если бы на картину, висящую в спальне, добавили тени. Она больше была не такой, какой её привыкли лицезреть, стала глубже, выразительнее, но ей всё ещё непередаваемо не хватало бликов и рефлексов. И эта нехватка саднела и ныла — словно ему, лежащему на смертном одре, лишь немного дали попробовать живительный нектар, а после забрали, оставляя чахнуть дальше.       Поэтому, не найдя божественного спасения, Рейф очень скверно пытался устроить его самостоятельно, избрав не самые здоровые, но хотя бы какие-то методы. Если несколько недель до этого он забивал всё своё время работой, то сейчас это было бесконечное общение с людьми, которых было принято называть друзьями и знакомыми. От их неостанавливаемых разговоров иногда гудело в голове, но зато это не позволяло мыслям в голове кружиться вокруг одного определённого образа, ставшего для него больным наваждением.       И, уже в который раз, когда он думал о том, что он начинал отходить, справляться, отвыкать, она появлялась перед ним, как испытание. Но самым ужасным был не сам факт её мерцания, а то, что он никак не мог винить её в этом. Не только потому, что она совершенно банально ничего не знала об этом противостоянии его здравого смысла и одержимости, а ещё и потому, что это была она — та, кто звала, привлекала, манила, ничего при этом не предпринимая.       И когда сегодня Рейф увидел её недалеко от себя, крайне потерянную, встревоженную и, казалось, даже ищущею кого-то, у него в сердце что-то знакомо защемило. У него в голове действительно смели дерзко пробегать мысли о том, что он начал забывать её, что без появления её силуэта на его периферии, ему становилось лучше, что он начал меняться, даже если очень глубоко внутри он связывал эти изменения именно с ней. Но сейчас она была здесь, совсем дурманяще рядом, и он снова чувствовал себя разобранной фигуркой, которой был необходим клей, созданный из едкости, оберегающей внутреннюю уязвимость, холода, беспокоящегося о людях, и струящегося сигаретного дыма, остановленного графичной красной помадой.       — Что случилось?       Он подошёл к ней почти сразу же, как заметил её, оглядывающуюся вокруг, но даже так ему показалось, словно она была уже близка к отчаянию, из-за чего безнадёжно приняла его, не отгоняя от себя.       — Я не могу найти Айви.       Выглядела она взволнованно, что выходило за рамки эмоций, совсем недавно ограничивающихся спектром из игнорирования и язвительности. Её хотелось успокоить, ей хотелось безоговорочно помочь — что угодно, лишь бы она не разбиралась со всем самостоятельно.       — Она только что была здесь, — он общался с Айви только пару минут назад, когда её состояние алкогольного опьянения стало проявляться явнее в виде забавной улыбчивости и смешливости.       А какой была она, когда перебирала с напитками? Бывало ли с ней такое, или она контролировала себя и здесь? Рейф бы хотел увидеть такой и её. Она наверняка была бы ещё более очаровательной, чем обычно. Может, только под действием алкоголя она бы отпускала себя, становясь любвеобильной. Может, если бы им когда-нибудь удалось быть вместе, она бы расцеловала всё его лицо, оставляя размазанные бордовые следы, которые он никогда бы не позволил стереть…       — Я знаю. Мы собирались уходить, она забрала взяла мои вещи, а я ушла искать Эмму и Софи. И сейчас я не могу найти никого из них.       — Ты звонила ей?       — Нет, мой телефон остался в сумке, которую она забрала.       Он вытащил из кармана телефон, сразу же залезая в контакты. Он не помнил, были ли у него номера Эммы и Софи, но сомневаться в наличии номера Айви не стоило. Тем не менее и от звонка ничего добиться не удалось.       Рейф видел, что она не находила себе места, оглядываясь по сторонам, всё ещё надеясь, что заметит лица подруг в толпе. От её обеспокоенного вида, который был так ей несвойственен, и ему самому становилось некомфортно. Она — как человек рациональный, заземлённый, осознанный — не могла переживать без имеющихся на то оснований.       — Всё будет хорошо, я уверен, — он сомневался, что его пустые слова смогут как-то ей помочь, поэтому пытался перевести их в действия.       За пару минут, пока он попросил своих друзей поискать Айви на отдалённой территории дома, он успел подокучать десятку человек перед тем, как ему всё-таки удалось взять у одного из них контакты Эммы и Софи. В это время она не отнимала взгляда от происходящего вокруг Рейфа, надеясь ничего не пропустить.       Когда же по другую сторону наконец-то раздался знакомый женский голос, и он передал телефон ей, она слышно выдохнула, расслабляя хватку руки, которой она обняла себя поперёк живота.       — Эмма, скажи, что Айви с тобой, — услышав ответ подруги, она заметно расправила плечи, становясь бодрее. Он был очень рад видеть её в изменившемся состоянии, больше не находящимся в шаговой доступности от нервного срыва. — А Софи? Хорошо. Айви, видимо, забрала мою сумку. Нет, не нужно, Айви укачивает в машине. Отвезите её домой, я заберу всё завтра, — на её губах растянулась тёплая улыбка, самая добрая и искренняя из всех, которые ему дозволялось увидеть на ней. Смотря на то, как она говорила с Эммой, он думал только о том, что ему бы очень хотелось, чтобы однажды он мог проснуться рядом с ней, где-то в тихом нигде, где бы их не тревожило ничто из невозможной реальной жизни, и, открыв глаза, она бы улыбнулась ему именно так — спокойно, бесхитростно и, в самых смелых мечтах, влюблённо. — Да, всё нормально. Я ему позвоню, попрошу забрать.       Когда она вернулась к нему, на её лице остался последний отпечаток ласки, адресованный не ему и который он не смел принимать.       — Айви в порядке?       — Да, они едут домой, — она отдала ему телефон, которого они коснулись с самых краёв. Она — чтобы точно не коснуться невзлюбленного ей Рейфа, он — чтобы точно не коснуться той, кого не позволял себе трогать даже во снах. — Я тоже пойду. Спасибо… — её смущённо-тихий голос показался ему чем-то вроде иллюзии. — Спасибо за помощь, — «спасибо» от неё он слышал в первый раз — такое неловкое, такое благодарное, такое значимое. Было видно, что она не привыкла быть обязанной кому-либо, и Рейфу не хотелось заставлять её думать, что она была что-то ему должна. Всё, что он делал для неё, было безвозмездным, совершённым только из желания помочь. Потому что она нравилась ему. Вероятно, даже больше, чем просто нравилась.       Она подняла на него глаза, что можно было воспринять как прощание, ведь сразу после она развернулась, чтобы уйти.       — Подожди, — он поспешил её остановить, в несколько больших шагов подойдя к ней спереди. — как ты доберёшься до дома одна?       — Позвоню отцу, попрошу забрать, — вспоминая об их разговоре на пирсе, где она метафорично говорила о безразличии родителей к детям, ему не очень верилось, что в её ситуации всё произойдёт так просто, хотя он всё ещё старался не оставлять надежд.       — Но у тебя нет телефона.       —  Попрошу у кого-нибудь, — она приняла протянутый ей телефон немного удивлённого Рейфа. — Спасибо.       Он заметил, что при разговоре с подругами она не отходила от него. Скорее всего, дело было, конечно, в тревожности и срочности ситуации, где не было времени подумать о том, что он всё ещё был ей неприятен, или что вокруг них было очень шумно, из-за чего логичнее было отойти в сторону, но её хмуро-скривлённое выражение лица говорило ему другое.              Пока он сообщал друзьям, что нужные девушки нашлись, и они могли продолжать веселиться, он не отрывал взгляда от неё. Не потому, что пытался услышать, о чём был её мучительный звонок, так досадующий её, а для того, чтобы понять то, что бы он никогда не увидел в ней, встреться они лицом к лицу. Она была честнее, конвенциально неудобнее, открытее, отличнее — такая, какой она доставалась тем, с кем она совсем отчаялась.       Вернув ему в руки телефон, она изо всех сил пыталась не показать своих настоящих эмоций.       — Всё нормально?       — Да, — она казалась немного нервной, раздражённой в том, как она надевала куртку, но совсем скоро от неё не осталось и этого, ведь она мгновенно начала уходить.       И ему снова пришлось остановить её, едва успев пресечь запретно-манящее касание её запястья. Он знал, что это разозлит, или, вернее будет сказать, расстроит её ещё сильнее, чем то, что она услышала в разговоре с отцом. И сейчас ему совсем не хотелось их игр и колких противостояний. Он желал, чтобы она была в безопасности и спокойствии. Но не потому, что её чувства снова были не взяты во внимание, и не потому, что она снова защитилась, уместно замолчав, а потому что она была непритворчески в порядке — так, что ей не нужно было скрываться за своими привычными иголками, только чтобы её вновь не обидели.       — Он за тобой приедет? — Рейф нашёл очень необычным, но неотрицаемо в приятном смысле, что она действительно задержалась, не спеша дальше.       Тем не менее, это никак не изменило молчаливость, которая по-прежнему всё так же настигала её в его присутствии. Винить её за это он, конечно, не мог.       — Нет, дойду пешком.       Такой исход казался странным, но, к сожалению, неудивительным, как будто они — и он как самый незнакомый ей человек — изначально, ещё до звонка могли ожидать это, о чём и говорило её обессиленно-злое лицо.       — Где ты живёшь? — она нехотя и со скрипом назвала улицу, куда он мысленно простроил маршрут. — Туда ехать только около получаса.       — Прогуляюсь, — она произнесла это так просто и безразлично, от чего у Рейфа с плохо скрываемым ужасом и недоумением возникло понимание, что она проделывала такой путь не один раз.       — О чём ты? Я отвезу тебя.       — Ты пьяный.       — Я не пил, — напротив его встретили недоверчиво суженные глаза. — Это правда, даже если ты не веришь в это.       — В любом случае, он будет дома только через два часа. Нет смысла ждать. Всё нормально — прогуляюсь. Я уже ходила так, — его худшие предположения с огорчением подтверждались, что заставляло его волноваться за неё ещё сильнее. Прояви он это возмущение чуть ярче, и она наверняка бы не приняла от него какой-либо помощи, приняв тревогу за жалость.       — Не знаю, кто разрешал тебе это до этого, но я — не они. Это просто небезопасно. Если тебе не нравится то, что происходит между нами — ладно, но это не повод идти ночью одной через весь остров. Хочешь, я не буду с тобой разговаривать или найду ещё кого-нибудь, чтобы отвезти тебя.              Рейф не мог ясно считать происходящее у неё внутри и то, что успевало вылезать наружу. Сомнение, отрицание, протест — всё это роилось в ней ядовитыми змеями, пыталось задушить, но в итоге только заводило в тупик. Её глаза упёрлись в его: смотрела на него, пристально, долго, тягуче, высматривая в нём что-то, нужное и понятное лишь ей. Казалось, сделай он одно движение в левую сторону, когда она загадывала ему двинуться вправо, и она тут же отменит всё то неудобное решение, с которым она сейчас боролась, проигрывая здравому смыслу и вообще всему. Но он стоял смирно, немо, позволяя искать то, что ей было нужно. Не противясь, не закрываясь, не мешая.       — Ты не обязан, — её голос был совсем неуверенным, едва слышимым, но всё ещё сильно возражающим. Возможно, даже самой себе.       — Да, но я хочу, — быстро, безмысленно, естественно, честно, безукоризненно — так, как и должно это звучать, так, как он хотел, чтобы это звучало. Чтобы она точно всё поняла.       Она не хотела соглашаться — абсолютно нет. Её безусловно противящееся нутро давило ей на внутренности, болезненно деформируя привыкшие к обособленности тело. Это шло вразрез её устоям, вразрез её характеру, и всё-таки…       — Ладно.       Еле заметный, ничего не значащий вдох.       — Хорошо. Тогда нам нужно как-то провести полтора часа. Ты хочешь остаться тут или…       — Остаться тут.       — Хорошо.       После этого она ушла, не оборачиваясь на Рейфа, который ещё некоторое время неподвижно стоял, смотря ей вслед.       Всё нужное время они не пересекались, проводя время в разных, но не очень далёких сторонах дома. Периодически, в разумные промежутки — или немного чаще необходимого — он всё же наблюдал за тем, как она разговаривала со своими знакомыми, перед этим недолго ища её глазами по помещению.       Он всегда находил её, точно упирая взгляд в знакомый женский силуэт. Иногда же он даже ловил и её взор, направленный на него искоса, почти незаметно, почти незаинтересованно. Но даже эти маленькие касания цепкими глазами заставляли его сердце совсем непрезентабельно ёкать.              Они негласно нашли друг друга спустя назначенные ими полтора часа.       — Хочешь ещё остаться?       — Нет, поедем, — безоговорочно, отрезвляюще, режуще — так, как и было нужно.       Долго они ехали молча, она — заинтересованно рассматривая ночные улицы, оставляя волосы ветру, играющему с ними, он — неизбежно на пустующую дорогу. По всей видимости, не только на неё.              Было странно осознавать её нахождение рядом, к тому же, в его машине — в месте, где, он думал, ей не суждено оказаться. И удивительно, что единственным, что она принесла с собой было не возмущение или недовольство, а тишина. Такая затяжная, и такая незнакомо новая за все те недели, когда он ни дня не провёл в одиночестве, такая приятная, спокойная, комфортная, какой в этот момент была и она.              Когда на его телефон пришло сообщение, его звук показался ему оглушительно громким. Он разблокировал экран и открыл диалог с неизвестным номером.       От пришедшей фотографии Рейф не смог сдержать смешок.       — Что? — она обернулась к нему, недоумевая с его реакции и возможного неоправданного отвлечения от дороги.       — Мне кажется, это для тебя.       На переданном ей телефоне было фото хаоса её подруг, руководимого Айви. Было очевидно, что Эмма и Софи пытались противостоять их подруге, что бы она не пыталась сделать. От этого гранатовые губы преобразовались в очень нежную, аккуратную и едва заметную улыбку, словно она хотела огородить Рейфа от своих эмоций, оставшись с ними наедине или, будь рядом те, кому она сейчас отвечала, запустив лишь их.       — Девочки никак не могут уложить её спать. Она переживает, что забрала мои вещи и теперь меня похитят и расчленят, пока я добираюсь домой, — она позволяла узнать ему лишь то, что ему стоило знать, как человеку, чей телефон она сейчас использовала. Ничего, чтобы ублажить его заинтересованность или увлечённость ей.       — Уверь их, что с тобой всё хорошо, и я не позволю насилию случиться, — но он был всё ещё стыдливо-довольно готов идти на все игры и неудобности, чтобы получить от неё хотя бы толику открытости и чистосердечия — даже если это только слегка царапало наружность.       — Обязательно, — её пальцы быстро напечатали несколько сообщений, больше не комментируя происходящее на экране.       Рейф продолжил, только когда она закончила и вернула ему телефон, не желая мешать общаться с теми, о ком она переживала.       — Мне кажется, им очень повезло с подругой, — он глянул на неё, когда её озадаченный взгляд уже был направлен на него. — Немногие будут так переживать.              — Не знаю, что у тебя за друзья, но для девушек нормально убеждаться, что ничего не случилось, пока ты вернулась до дома.       — Может быть, у меня никогда и не было настоящих друзей, — сказал он это смеясь, несерьёзно, по-настоящему не очень задумываясь, понимая, что сейчас совершенно не хотел уделять внимание своей глубине.       — Как только мы переехали, они меня сразу же приняли к себе, — её взгляд упёрся в вид за лобовым стеклом, больше не поворачиваясь к нему. — Мне повезло. До этого у меня тоже не было друзей. Вообще никаких. Была только сестра.       — У тебя есть сестра? — он был, несомненно, удивлён откровениями, которые в её контексте звучали почти так же интимно, какой ощущалась бы нагота.       — Да, старшая. Она сбежала из дома пару лет назад.       — Из-за родителей?       — Частично, — она дёрнула уголком губ, качнув головой, будто не была уверена в том, что произошло с ней на самом деле. — Ещё она встретила парня, думая, что это любовь всей её жизни.       — Но это не она?       — Нет, они расстались через пару месяцев после того, как стали жить вместе.       — И она не вернулась домой?       — Конечно, нет, — она звучала так, словно услышала самую неоспоримую ересь в своей жизни. — Любой бы сбежал.       — Ты бы сбежала? — он посмотрел на неё, вновь лицезрев лишь проблеск её обворожительного профиля. Он готов был распрощаться с её милостью в любую секунду, напоровшись своей неточностью на грань, до которой он не должен быть дотрагиваться, раскачиваясь между беспрерывным разговором с ней и поездкой в тяжёлой тишине. — Если бы встретила «любовь всей своей жизни».       Рейфу было необыкновенно дико осознавать, что она отвечала ему на местами недопустимо бесстыдные и дерзкие вопросы. Возможно, она с трудом приняла это как плату за то, что он отвозил её домой. Это было совершенно не потому, что она хотела поделиться с ним этим или чем-либо ещё, и не потому, что хотела, чтобы он знал это. Она продолжала говорить лишь потому, что он всё продолжал спрашивать. Замолкни он — перестала бы говорить и она. Она не пыталась делиться своей утробой, выворачивая её наружу, из-за того, что её это сильно заботило. Просто это было безвыходно и неизбежно. Он был в этом уверен. И сегодня она была чересчур вежливая, чтобы грубо и справедливо не послать его со всеми этими выпытываниями.       Поэтому, как бы бестактно и невежливо это не было, пока ему позволялось, он хотел продолжать, хотел вникнуть, хотел углубиться. Пока не нащупает точку недопущения, которая разрушит всё.       — Нет.       — Нет?       — Нет. Точно не из-за любви. Не всё должно быть о любви.       Машина остановилась напротив дома, но Рейф не прекращал смотреть только на неё. Ему было обидно, с чувством злой несправедливости досадно, что жизнь, судьба, что-то всеобъемлюще большое или единично маленькое распорядилось для неё так, что она была вынуждена не верить в то, что для людей казалось почти недостижимым идеалом.       Но ей было на это плевать. Как и на многое, что было вокруг неё, от чего она по отработанным устоям отмахивалась.       Или так она заставляла всех верить. В том числе, и себя.       Её глаза, до этого направленные на дорогу, теперь изучали окна, из которых исходило свечение. Её взгляд походил на враждебную, свирепую хмурь, словно зайти туда значило совсем сдаться.       — Хочешь, я могу зайти с тобой.       — Нет, точно нет, — обёрнутый на него взор был совсем не так открыт, как тот, который он мог видеть искоса. Она вновь идеально закрылась, как всегда умела это делать, оставив вниманию лишь доступную и непоколебимую оболочку.       Она вылезла из машины, недолго простояв поправляя одежду и словно лишь подготавливаясь к тому, чтобы зайти внутрь. Рейф уже привычно думал, что она безмолвно оставит его, но немного спустя она наклонилась так, чтобы они могли видеть друг друга.       — Спасибо, Рейф.       И было в этом что-то такое простое, естественное, красивое, что он никак не мог отвести от неё взгляда. Впрочем, как будто это хотя бы иногда было иначе. Он не отворачивался не когда она закрыла дверь, не когда недолго помялась у двери, не когда позвонила в неё, не когда зашла в неё, спрятавшись в свете холла.       Он отъехал от дома только через пару минут, прокручивая в голове первый раз, когда она назвала его по имени.