Сильнее, чем рассвет

      Новая жизнь захватывает Ынхо с головой. В первый же день ему выдают расписание его занятий, и в нем нет ни одной свободной минуты. Даже в автосервисе в самые загруженные дни у него было больше свободного времени. Ынхо думал, что все будет просто: он будущий певец, значит, его будут учить петь. Писать музыку, возможно. А тексты песен он и сам иногда сочинял, так что это для него было привычно. Но все оказалось намного сложнее. Помимо нескольких разных уроков по вокальной практике он должен посещать еще уроки танцев, актерского мастерства, курсы английского и японского, ходить в тренажерный зал, соблюдать определенную диету, учиться основам нанесения макияжа и укладки и начинать вникать в то, как делается музыка, как проходит запись песен, как правильно писать тексты, чтобы попадать в тренды, и еще миллион мелочей, все из которых даже запомнить сложно.       Квартира у Ынхо теперь есть только номинально, потому что девяносто процентов времени он проводит в компании, спит на диване, если есть возможность, а иногда и не спит вовсе, так что Бамби можно сказать, живет в ней один. Ынхо разрешил ему занять диван, но Бамби упорно продолжает спать на своем матрасе, а днем убирать его к стенке, чтобы не мешал. В редкие вечера, когда у Ынхо получается уйти на ночь домой, они с Бамби смотрят кино и едят запрещенный Ынхо попкорн. Иногда обсуждают тренды в тик-токе, пытаясь понять, почему какие-то песни выстреливают, а какие-то не менее хорошие, нет. Бамби серьезно подходит к своей мечте о собственной студии звукозаписи. В отличии от Ынхо, который особо не верил в свои возможности, и скорее всего никогда не пошел бы на второе прослушивание, Бамби точно знает, чего хочет, и старается как можно больше изучать дело, которое ему нравится. Вообще Бамби не совсем обычный. Ынхо быстро заметил, что в нем словно уживаются две личности: одна веселая и немного легкомысленная, которую легко смутить, вторая более сдержанная, хмурая и даже умеющая грубить, если придется. Какая из них доминирует, зависело всегда от настроения самого Бамби, и Ынхо быстро перестал обращать внимание на смены поведения своего соседа, так как знал, что не нужно принимать их на свой счет. В целом они хорошо ладили, обедали вместе в компании, если обеденное время совпадало, и Ынхо был искренне рад, что решил тогда позвать Бамби на кофе. Все-таки иметь друга оказалось приятно.       Спустя месяц интенсивных занятий Ынхо вызывают в кабинет Нам Еджуна. Они почти не говорили с того дня, как он решил взять Ынхо в компанию, может Еджун обронил пару дежурных фраз и только, так что Ынхо заинтригован и волнуется. Холодная энергетика продюсера всегда словно парализует. В его присутствии Ынхо чувствует себя никчемным и жалким. А еще постоянно ощущает потребность выказывать благодарность за то, что Еджун его принял. Будь он собакой, завилял бы хвостом. Ынхо не нравится это чувство, но поделать он с собой ничего не может — Нам Еджун не без причины стал успешным продюсером в столь молодом возрасте. Ходило много слухов о том, что он не всегда играл чисто. И что его известные проекты, уже получившие огромную популярность, создавались не совсем стандартными методами. Но Ынхо не интересны сплетни, так что он предпочитает не думать об этом. Ему крупно повезло, что Еджун обратил на него внимание. Какие еще тут могут быть вопросы?       Продюсер как обычно выглядит неотразимо — идеальная прическа, темно-синий галстук, на запястье дорогие часы. Он даже удостаивает Ынхо легким кивком и говорит:       — Учитель по вокалу доволен твоими результатами. Я послушал учебные демо, которые вы записали. Весьма неплохо. Для задуманного концепта подходит. Какой-никакой талант у тебя все же есть.       — Спасибо, — отвечает Ынхо, низко склоняя голову и чувствуя, как начинает гореть лицо. — Я…       — Но этого недостаточно, — быстро прерывает его Еджун. — Таких как ты — тысячи. Сейчас ты никакой. Обычный. И чтобы стать кем-то отныне у тебя будут индивидуальные занятия со мной. Не каждый день, разумеется. Перед каждым занятием тебе будут сообщать отдельно. У меня свои способы обучения. Они могут показаться странными сначала, но ты же помнишь, что обещал выполнять все мои требования?       — Конечно, продюсер Нам, — кивает Ынхо.       — Хорошо. Первое занятие сегодня. В полночь жду тебя у входа, нужно будет съездить в одно место.

***

      Водитель привозит их на кладбище. Ынхо не верит своим глазам и до последнего надеется, что все не так понял, но Еджун уверенно идет к воротам, вынуждая Ынхо следовать за ним. Водитель остается в машине. Еджун перекидывается парой слов со сторожем, и тот без вопросов открывает для них калитку. Очевидно, продюсер не в первый раз приходит сюда во внеурочное время.       Они молча идут по узким тропинкам мимо мемориальных табличек и цветов. Доходят до дальнего края, куда не дотягивается свет фонарей. Над головой деревья, словно руки, протягивают свои ветви. Еджун резко останавливается и Ынхо налетает на него в темноте. Принимается извиняться, но Еджун шипит, призывая его молчать. Ынхо подчиняется. Ветра нет, и на кладбище стоит абсолютная непоколебимая тишина. Ынхо слегка ежится, хотя он не из пугливых и походы в подобные места никогда не были для него по-настоящему страшными. Но сейчас ему жутковато от того, что Еджун молчит рядом с ним, что они совсем одни, и Ынхо не знает, чего ждать. Так проходит несколько минут, а потом Еджун произносит:       — Что ты слышишь?       — Ничего, — честно отвечает Ынхо.       — Вот именно, — в голосе Еджуна ему чудятся нотки восторга, словно Ынхо верно ответил на очень сложный вопрос, а в следующую секунду Еджун берет его за плечи. — Сейчас ты — ничто. Пустота. Просто темнота и тишина, которую невозможно увидеть, услышать, почувствовать. Твое присутствие никак не проявляется. Моя задача — это изменить.       Ынхо чувствует, как пальцы Еджуна сжимаются все сильнее, ему уже больно, когда он понимает, что Еджун почти вплотную подошел сзади и теперь практически шепчет ему на ухо:       — Прежде чем впечатлить живых, попробуй впечатлить мертвых. Спой для них.       Ынхо не верит, что Еджун правда заставляет его делать такое.       — Но мы на кладбище, — пытается возразить он. — Я не могу здесь петь…       — Только я определяю, что ты можешь, — зло проговаривает Еджун. — Идиотские социальные нормы — для слабаков и неудачников. Собираешься быть таким — можешь проваливать из компании прямо сейчас. Я не стану возиться с тобой как с ребенком. Хочешь стать известным — запомни: творческие люди плюют на законы морали. Похороненные здесь давным-давно мертвы. Им плевать на все, что происходит вокруг. Так что, если я говорю петь, ты поешь. Что в этом сложного? Давай!       Еджун толкает Ынхо в плечо и отходит на несколько шагов.       Ынхо прокашливается и начинает. Как и всегда в присутствии продюсера голос дрожит и не слушается, в груди будто застряла глыба льда. Пение выходит сдавленным, жалким, как комариный писк. Ынхо каждую секунду ожидает, что Еджун его прервет, но он молчит, позволяя закончить. Последняя нота повисает в воздухе, и наступившая тишина кажется оглушительной. Густой. Почти осязаемой. У Ынхо кружится голова от недостатка воздуха. Он хочет уйти, хочет покинуть это место, но тут слышит голос Еджуна.       — Слышишь? Это реакция, которой ты сейчас достоин. Тишина. Мертвые спят в своих могилах и не слышат тебя, потому что ты неумелый, жалкий и никчемный. Ты никого не можешь впечатлить. Привыкни к этому звуку, позволь ему впитаться в кожу, заполнить твое сердце. Только я могу сделать из тебя кого-то. Хочешь услышать восторженные крики? Аплодисменты? Хочешь знать, какого это, когда толпа скандирует твое имя? Я могу все это дать. Но помни, что мы начинаем даже не с нуля. Мы начинаем с темноты и тишины. С великого ничто, которое сейчас не может поколебать твой слабый голос. Но это изменится, если будешь меня слушать. Ты ведь будешь?       И Ынхо, из последних сил борясь с удушьем и паникой, выдыхает:       — Да.       — Отлично. Тогда урок окончен, — бросает Еджун и уходит в темноту.

***

      После урока водитель отвозит Ынхо домой, а не в компанию, чему тот очень рад. Ему хочется оказаться в безопасности, пусть хоть и на одну ночь. Ынхо в полумраке, чтобы не разбудить соседа, скидывает одежду и обувь и тихонько пробирается сразу в постель, игнорируя чистку зубов и душ. Все это можно оставить на завтра, а сейчас он слишком взвинчен, измучен и вымотан, чтобы делать хоть что-то. Бамби сонно бормочет, когда Ынхо случайно роняет на его матрас что-то с тумбочки, и переворачивается на другой бок. Ынхо укрывается одеялом до подбородка и пытается расслабиться, но все внутри до сих пор мелко противно дрожит при воспоминании о Еджуне, темноте кладбища, его собственном голосе, таком жалком и неуместном в вечной тишине. Сердце бьется быстро и неровно, дыхание то и дело сбивается. Ынхо смотрит на розовый затылок Бамби, освещенный косым лучом уличного фонаря, и почему-то вспоминает его улыбку. Его теплые карие глаза, будто мед, растворенный в чае, так не похожие на ледяные глаза Еджуна. Его слишком громкий смех, от которого самому хочется смеяться. Он начинает прислушиваться к тихому, размеренному дыханию Бамби и старается дышать с ним в унисон. Вдох — сейчас здесь безопасно. Выдох — тут мне хорошо и спокойно. Это помогает, и Ынхо медленно засыпает.       Наутро все, произошедшее ночью, кажется кошмарным сном без начала и конца. Пока они завтракают, Ынхо пересказывает Бамби события во всех подробностях. В дружественной компании и при свете начинающегося дня случившееся теряет свой ужасающий эффект, как обычно и бывает со снами. Ынхо даже улыбается и говорит довольно беззаботно. А вот Бамби, наоборот, хмурится.       — Это отвратительно, — произносит он, — этот Еджун — совсем ненормальный. Полный псих.       — Не псих, а просто эксцентричный, — возражает Ынхо, почему-то чувствуя себя обязанным оправдать Еджуна. — Его методы, конечно, странные, зато эффективные…       — Методы? — Бамби поднимает брови, отпивая кофе. — Унижать кого-то, заставляя признавать, что он ничтожество — это не метод.       — Ну, он ведь отчасти прав, — Ынхо пожимает плечами. — Пока что я ничего не добился. Но скоро все станет иначе.       Бамби бросает на него еще один обеспокоенный взгляд, и Ынхо как можно веселее добавляет:       — И потом, Еджун слишком занят, чтобы тратить на меня много времени. Уверен, это просто была шоковая терапия. Проверка для новичка, типа того. Я выполнил все, что он сказал. Так что, наверное, я прошел.       Бамби молча встает и поворачивается к нему спиной, принимаясь мыть посуду.       — Все равно, будь с ним поосторожней, ладно? — говорит он, перекрикивая шум воды. — Я в этой компании тоже не так давно, но, когда я только устроился, у Еджуна уже был такой стажер как ты. Вроде, он его тоже лично обучал. Я тогда не вникал, не до того было, но спустя буквально неделю, как я начал работать, этот стажер со скандалом ушел. Я сам не слышал, но говорят, что они с Еджуном сильно поругались, и он обвинил продюсера в разных ужасных вещах. А некоторые клянутся, что, когда тот стажер выходил из его кабинета, то у него все лицо было поцарапано и в синяках.       — Ерунда, — отмахивается Ынхо. — Нам Еджун — человек известный. Ему скандалы не нужны. Наверняка, тот стажер просто не выдержал нагрузки. Сдали нервы, и он ушел. Сдался. Со мной такого не случится.       — Надеюсь, — Бамби вытирает руки синим полотенцем в цветочек и присаживается обратно за стол. — Просто… Не дай ему внушить тебе, что ты… — Бамби начинает краснеть, как всегда, когда дело касается чего-то личного и важного. — В общем, я просто хочу, чтоб ты знал, что то, что я сказал тебе тогда, в первую нашу встречу… Хоть я и не знаменитый продюсер, но мне твое пение нравится. В глобальном смысле мое мнение до сих пор ничего не значит, но, может, когда-нибудь, оно начнет значить для тебя.       После этого Бамби быстро встает и скрывается в ванной, оставляя Ынхо сидеть за столом в одиночестве и со странным чувством в груди.

***

      Ынхо рассчитывает, что теперь не увидится с Еджуном лично как минимум месяц, но тот приглашает его к себе, когда с поездки на кладбище не проходит еще и недели. Скоро их занятия становятся практически регулярными, и Ынхо становится все сложнее игнорировать слова Бамби об осторожности, потому что Еджун оказывается настоящим кладезем изощренных педагогических методик.       На втором занятии он включает одну из песен, записанных Ынхо для практики на уроке вокала, но она обработана на компьютере. Точнее, искажена практически до неузнаваемости. Музыка превратилась в отвратительную какофонию, голос Ынхо — просто помехи, в которых не разобрать ни слова. Он похож на скрежет стекла по асфальту, а не на пение. Ынхо с трудом удерживается, чтобы не зажать ладонями уши, но не решается сделать это при Еджуне. Тот холодно смотрит на него, сложив руки на груди. Когда кошмарное нагромождение звуков наконец смолкает, он говорит:       — Слышишь? Это твой истинный голос. Сейчас он уродлив, и только я смогу сделать его красивым для других.       Еджун начинает медленно обходить его по кругу, как хищник, готовящийся к нападению.       — Настоящий Ынхо жалок и ничтожен, — продолжает он. — Но прежде чем превратить его во что-то по-настоящему прекрасное, нам нужно попрощаться с ним. Навсегда. Так что сегодняшний урок будет самым легким. Тебе нужно будет просто побыть собой в последний раз.       Еджун останавливается сзади (Ынхо уже понял, что это его любимый прием) и шепчет рядом с его ухом:       — Это последний раз, когда я хочу видеть твою никчемность, твою слабость и неспособность. После сегодняшнего дня ты — мой. А значит, ты начнешь становиться идеальным. Но сейчас, давай! Освободи свой мерзкий голос и отпусти его. Пой!       С этими словами Еджун снова включает искаженную запись. Сердце Ынхо бьется о грудную клетку, как птица в силках. Он судорожно хватает ртом воздух, пытаясь подстроиться под тот звук, что скрипит и воет из динамиков, чувствуя, как от напряжения ноют и дрожат голосовые связки. Когда наступает благословенная тишина, Ынхо обессиленно садится на пол, тяжело дыша и морщась от боли в горле, а на фоне звучит зловещий смех Еджуна.       На следующий день Ынхо отправляют к врачу, осмотр у которого, к счастью, не выявляет ничего серьезного после вчерашней нагрузки. Он советует Ынхо чаще пить теплые напитки и на несколько дней воздержаться от пения. В глубине души Ынхо этому даже рад. Он надеется, что раз пока не может полноценно петь, то и Еджуну он будет не нужен. Но он ошибается — продюсер вызывает его к себе, когда период восстановления еще не закончился. Ынхо внутренне содрогается — если раньше посещение индивидуальных уроков Нам Еджуна казалось ему отличной возможностью, то теперь он страшиться встречи. Он начинает задумываться, не был ли Бамби на самом деле прав, называя его психом, но быстро гонит от себя эти мысли. Он попал в большой и жестокий бизнес. Еджун прав — слабакам и размазням тут не место. Чем сложнее ему сейчас, тем легче будет потом. Еджун просто старается ему помочь. Он знает, что делает. Ынхо убеждает себя, что должен доверять Еджуну, стараясь отодвинуть подальше неуютное, дискомфортное ощущение от его словно проникающего под кожу взгляда, надменно кривящей губы улыбки, вкрадчивого шепота на ухо, состоящего из обидных, унизительных слов. Он гонит от себя мысли о том, что все, что говорит Еджун — это ненормально и извращённо. «Мне просто нужно лучше стараться, чтобы ему понравиться», — говорит Ынхо сам себе, прежде чем войти в тренировочный зал.       Еджун уже там.       — Как твое горло? — спрашивает он.       — Лучше, но пока…       — Не важно, — Еджун не удосуживается выслушать ответ до конца. — Сегодня твой голос нам не понадобится, потому что у нас будет один из моих любимых уроков. Я называю его «Тишина».       — Что нужно делать? — Ынхо из всех сил старается изобразить энтузиазм, но Еджун только недовольно хмурится, словно это его раздражает.       — Петь, разумеется, — бросает он. — Только беззвучно.       Ынхо смотрит с непониманием.       — Я включу музыку, а ты будешь петь. Но я не должен тебя слышать. Твоя задача — передать чувства лицом. Все, что есть в этой песне, ты должен выразить так, чтобы я понял и проникся тобой. Полюбил тебя. Теперь ясно?       Ынхо кивает, хотя он сейчас максимально далек от ясности. Он судорожно пытается вспомнить все свои уроки актерского мастерства, но не успевает собраться с мыслями, потому что музыка уже звучит. Ынхо приходится начать. Песня, выбранная Еджуном, очень красивая и немного печальная история любви. Ынхо старательно заламывает брови, придавая лицу меланхолично-влюбленное (по его мнению) выражение, но колючий взгляд Еджуна отвлекает. Ынхо пытается на него не смотреть, но все равно кожей чувствует раздражение и неодобрение, исходящие от наставника. Тот, как и обычно, терпит, не прерывая упражнение на середине, и лишь когда Ынхо заканчивает, зло выговаривает:       — Если я не вижу эмоции на твоем лице без голоса, значит, их не будет и в пении. Значит, ты — пустота. Это полный провал. Ты просто смешон. Заново!       Ынхо не удивляется ни на секунду. Они продолжают.       — Погрузись в текст глубже! — приказывает Еджун. — Проживи его, покажи мне, как тебя трогает история. Не так! Ты корчишь отвратительный гримасы! Это сцена, а не цирковая арена! Хочешь, чтобы твои поклонники над тобой смеялись? Это никуда не годится! Еще раз!       И Ынхо повторяет еще и еще. К саднящему горлу добавляются болящие лицевые мышцы, но Еджун все равно не удовлетворен. После двух с лишним часов мучений он, наконец, машет рукой.       — Хватит. Не могу больше на это смотреть. Похоже на то, что ты вообще не знаешь, как выражаются чувства. Как ты собрался петь песни о любви, если ты ничего о ней не знаешь?       Ынхо вспыхивает и опускает глаза. К вторжению в его личное пространство он готов не был. Одно дело, когда Еджун размазывает по асфальту его профессиональные навыки. Но это уже следующий уровень.       — Да по тебе за километр видно, что у тебя опыт в любви как у табуретки, — усмехается Еджун. — Но, ничего, это мы тоже поправим. Концепт, который мы придумали для тебя, потребует определенных усилий в этой области. — Он загадочно улыбается и добавляет. — Можешь считать, мы на сегодня закончили.       Когда он выходит, Ынхо обессиленно падает на пол и начинает с силой растирать скулы и щеки. Да, определенно, обучение у Еджуна удовольствием не назовешь.