Сильнее, чем рассвет

      Уроки с Еджуном продолжаются, и Ынхо все чаще хочется назвать их не уроками, а пытками. Кажется, извращенной фантазии продюсера нет конца. Он заставляет Ынхо петь: касание за одно плечо — Ынхо должен замолчать, касание за другое — должен возобновить пение на том месте, до которого к тому времени дошла музыка. Поет вместе с Ынхо, намеренно сбиваясь и фальшивя, чтобы потом обвинить в этом его. Заставляет Ынхо вместо целой песни петь под музыку только одну короткую строчку.       — Ты должен выжать из нее все эмоции, пока они не умрут у тебя на языке, — говорит он. — Только после этого ты сможешь найти новые. Настоящие.       Ынхо заставляет себя спеть несчастную строчку примерно миллион раз, прежде чем начинает понимать, что его тошнит от нее уже не только фигурально. Он вылетает из зала и едва успевает добежать до туалета, где его долго и мучительно выворачивает над унитазом. После этого сил больше ни на что не хватает, и он просто сидит на холодном кафельном полу, прислонившись затылком к стенке кабинки. Лишь спустя десять минут он идет к раковине, чтобы умыться и прополоскать рот. Сощурившись, долго и пристально смотрит на свое отражение — бледная кожа, потухший взгляд, волосы прилипли к мокрым вискам. Ынхо смотрит на себя, но не может узнать — лицо сильно осунулось, сильнее выступили скулы, под глазами темно-фиолетовые синяки. Когда он успел стать таким? Ынхо не помнит. Он давно уже плохо ест — стоит только сесть за стол, в голове презрительные замечания и упреки Еджуна, которые портят аппетит. Его ледяной взгляд следует за Ынхо всюду. Не дает спать. Не дает расслабиться. Ынхо думает о нем 24/7. Боится и ненавидит его, но вместе с тем ощущает болезненную потребность быть с ним рядом. Слушать его насмешливый голос, чувствовать его дыхание на шее, когда он слишком близко подходит со спины. Ынхо сложно разобраться во всем этом, поэтому он решает пока не думать слишком много. Он медленно выходит из туалета и с удивлением видит, что предмет его размышлений ждет его, скрестив на груди руки и привалившись плечом к стене.       — Ты долго, — констатирует Еджун, не меняя позы.       — Да, наверное, съел что-то не то, — отвечает Ынхо.       — Вовсе нет, — Еджун улыбается и выпрямляется, делая шаг ему навстречу. — Я подсыпал тебе рвотный порошок в бутылку с водой.       У Ынхо голова идет кругом, он хватается за стену, потому что, кажется, вот-вот упадет в обморок. Его опять начинает мутить.       — Что? Зачем? — с трудом выдавливает он.       — Потому что так лучше усваивается урок, — бесстрастно заявляет Еджун. — Тебе физически плохо. Ты пуст, ты отдал все, что было у тебя внутри. Теперь ты можешь наполнить себя чем-то стоящим. Чем-то, чем можно будет поделится.       От его слов тошнота опять подкатывает к горлу, и Ынхо с большим трудом удается подавить спазм. Перед глазами плывет, и он начинает оседать на пол, когда Еджун властно подхватывает его под руку, не давая упасть. От ощущения его сильных пальцев Ынхо бросает в дрожь, и он тихо стонет, приваливаясь спиной к двери туалета.       — Не волнуйся, — от непривычно тихого и вкрадчивого голоса Еджуна по спине бегут мурашки. — Мы почти закончили. Осталось последнее занятие, и оно будет совсем легким и приятным. — Он отпускает руку Ынхо и говорит. — Иди домой, и завтра не приходи — у тебя выходной. Отдохни как следует, послезавтра мы с тобой идем на вечеринку.

***

      Домой Ынхо привозит личный водитель Еджуна. Он обессиленно вваливается в квартиру и слышит из комнаты крик Бамби.       — Привет!       Ынхо отвечает на приветствие, стараясь придать голосу жизнерадостность, но Бамби, сидящий на диване в окружении разбросанных вокруг листов с нотами и грызущий кончик карандаша, сразу выдает:       — Хреново выглядишь.       — Спасибо, — усмехается Ынхо. — Это все Еджун. Он мне рвотное лекарство подсыпал.       Глаза Бамби округляются от удивления, пока Ынхо без подробностей обрисовывает ситуацию.       — Это уже слишком, — резко говорит он. — Ты должен сказать кому-то. Нельзя позволять ему… Он тебя так совсем замучает.       — Я в порядке, — пытается успокоить его Ынхо. — Ничего страшного он не сделал.       — Нет? Ты сам себя слышишь? — Бамби вскакивает с дивана — листы разлетаются по полу вокруг него. — А в зеркало давно смотрел? Да краше в гроб кладут! Раньше ты таким не был. Этот Еджун…       — Давай не будем, — тихо говорит Ынхо, перебивая. — Прости, я просто очень устал.       Умом он понимает, что Бамби во всем прав. Что Еджун не имел права так с ним поступать. Но все равно ему неприятно слышать осуждающие комментарии Бамби в его адрес. Он не хочет признаваться, что сам все это позволил. Не хочет ничего предпринимать. Сейчас он хочет лечь и выспаться. И хоть несколько часов не думать о том, во что превратилась его жизнь.       Видимо его вид говорит за себя, потому что запал Бамби пропадает. Он замолкает на полуслове, а потом говорит:       — Конечно, тебе надо отдохнуть. Я заварю мятный чай. Он успокаивает и от тошноты помогает.       Он уже разворачивается, чтобы набрать воды в чайник, когда Ынхо ловит его за запястье. Бамби растерянно смотрит на него.       — Спасибо, что заботишься обо мне, — говорит Ынхо и впервые за долгое время по-настоящему, тепло улыбается.

***

      Перед походом на вечеринку Ынхо по настоянию Еджуна идет к стилисту, чтобы подготовиться. Миловидная девушка на голову ниже Ынхо ведет себя очень дружелюбно. Они непринужденно болтают, пока она одевает Ынхо в обтягивающие черные штаны и просторную белую рубашку с широкими рукавами с манжетами, плотно обхватывающими запястья, и немного старомодными завязками на воротнике. Затем дополняет образ несколькими цепочками и браслетами из темного серебра и сережками-гвоздиками с рубиново-красными камнями. Потом к ним присоединяются еще пара человек, чтобы сделать прическу и макияж. Когда все готово, Ынхо не узнает себя в зеркале. Его появившуюся в последнее время бледность подчеркнули светлым тоном, углубили взгляд легкой вуалью темных теней и черного карандаша на ресницах, а губам придали соблазнительный блеск нежным красным бальзамом. Вместе с нарядом его вид производил аристократическое впечатление, словно он какой-то средневековый граф из старых романов. Все, кто помогал Ынхо в создании этой красоты, хлопают и ахают от изумления, повторяя, что он восхитительно выглядит.       — Господин Еджун всегда идеально выбирает образы. Этот словно создан специально для вас. Вы будете самым красивым дебютантом в этом году, — восторженно говорит девушка, делавшая макияж.       Ынхо благодарит всех за работу, чувствуя, как портится настроение. Упоминание о Еджуне быстро вернуло его в реальность. Что ждет его сегодня? Еджун обещал, что будет легко, но мог ли Ынхо ему доверять? Определенно, не мог. Он неохотно выходит в коридор, тайно мечтая, чтобы можно было просто вернуться и никуда не идти. Поболтать со своей подготовительной командой, пока он снимает с себя непривычные, странные вещи, а потом пойти домой и посмотреть с Бамби какую-нибудь дурацкую комедию, прижимаясь к его теплому боку и громко смеясь над дурацкими шутками. Однако об этом приходится забыть. В мессенджере приходит сообщение от Еджуна: «Спускайся, машина ждет. Я встречу тебя на месте». Ынхо вздыхает и идет к лифту.       Машина подъезжает к роскошному клубу. Над входом большими темно-красными буквами красуется название «Кровь дракона». Пока водитель уточняет с охранником какие-то вопросы, чтобы их впустили внутрь, Ынхо еще раз окидывает себя взглядом в зеркальной двери. Его широкие плечи кажутся еще шире на контрасте с длинными ногами в обтягивающих штанах. Темные, отросшие почти до плеч волосы убраны назад металлической заколкой так, что лицо обрамляют лишь несколько специально оставленных прядей. Ынхо ежится от прохладного ветра. Он согласен, что образ получился хороший, но зачем это Еджуну? Почему ему важно, как Ынхо будет выглядеть? Если это очередной урок, для чего наряжаться? Предчувствия одно хуже другого одолевают Ынхо, когда, наконец, двери распахиваются, и его приглашают войти.       Час еще достаточно ранний, так что гостей не так много. Из колонок несется однообразный пока не слишком громкий бит. Сам зал небольшой, в центре танцпол, по бокам столики из темного дерева и такие же стулья с красными тканевыми сиденьями. Полутемная атмосфера поддерживается обитыми деревянными панелями стенами и старомодными светильниками на них. Женщины в сверкающих длинных платьях и их изысканные кавалеры занимают лишь пару столиков. Еджун в одиночестве сидит у барной стойки в пол-оборота ко входу и пьет что-то из высокого бокала. Ынхо он замечает почти сразу и встает ему навстречу. На нем темно-синий бархатный костюм с белоснежной рубашкой и булавкой с бриллиантом, который загадочно переливается в приглушенном свете. Из кармана пиджака выглядывает голубой шелковый платок. А еще он, кажется что-то сделал с волосами, и они, как обычно убранные назад (лишь пара прядей падает на лоб) отливают темно-синим в тон костюму.       — Я знал, что ты будешь красивым, но не думал, что настолько, — вместо приветствия говорит Еджун. — Не зря я старался, чтобы тебе соответствовать.       От этого слишком откровенного комплимента Ынхо, уже смущенный странной обстановкой, смущается еще сильнее. Неловко слишком низко кланяется и невнятно отвечает:       — Спасибо, вы тоже прекрасно выглядите… То есть… Я хотел сказать…       — Я понял, — с улыбкой перебивает его Еджун, за локоть подводя к барной стойке и жестом предлагая занять один из высоких стульев.       Кажется, даже его взгляд смягчился, превратился из колючих, острых льдинок в мягкий, но все равно холодный свежевыпавший снег.       — Итак, — говорит Еджун, когда они оба устраиваются на своих местах. — Ты почти готов, — с этими словами он хлопает Ынхо по колену, задерживая на нем свою ладонь чуть дольше, чем требует этот простой дружеский жест.       Ынхо вздрагивает, но делает вид, что не заметил.       — За то, что ты был таким послушным и выполнял все, что я говорил, я поделюсь с тобой кое-чем важным, — продолжает Еджун. — Обычно мы не говорим этого заранее, но тебе я открою тайну: может, ты и сам уже догадался, но для задуманного нами концепта мы сделаем из тебя вампира.       Ынхо потрясенно молчит, глядя Еджуну в глаза, тот смотрит в ответ, словно гипнотизируя.       — Ты уже почти идеален, но есть еще пара штрихов, которые я хочу добавить к твоей внешности. Волосы сделать серебристо-пепельными. Красные линзы, обязательно. А, и, конечно, клыки. Сейчас такую процедуру многие делают. Мы заострим твои клыки, чтобы ты выглядел как настоящий вампир. Ну и репертуар. У тебя будут темные, тягучие песни. Тексты с намеком на порок, но лишь с легким — перегнем палку, фанаты не поймут, — на этом Еджун слегка хмурится. — Так сложно создавать массовое искусство. Люди такие банальные, такие узко мыслящие в своих тесных рамках… Приходится из кожи вон лезть, чтобы продать что-то оригинальное. Но ты… Возможно, со временем, из тебя мы сделаем более нишевый продукт. Только для избранных… Но об этом мы поговорим позже.       Ынхо наблюдает за Еджуном со страхом, не в силах вымолвить ни слова. То, как лихорадочно горят его глаза, когда он смотрит на Ынхо, как тонкие пальцы с силой сжимаются на стекле бокала… Его пугает одержимость Еджуна создать что-то идеальное. И еще сильнее его пугает то, что именно его Еджун выбрал для соответствия своим стандартам. Кажется, это непосильная ноша даже для кого-то намного более талантливого, чем Ынхо. Он ведь просто парень из автомастерской, который пришел на прослушивание в каком-то почти спонтанном порыве. Он не может зайти так далеко. Он…       Кровь обжигает виски, стучит в голове, не давая думать — Ынхо снова паникует. Он не сможет. Не справится. Еджун знает, что он пустышка. Никто. Он не заслуживает всего этого. Он должен уйти. Ынхо соскальзывает со стула, уже готовый сбежать, но Еджун мягко, но настойчиво, удерживает его за руку.       — Ты в порядке? — непривычно заботливо спрашивает он. — Тебе все еще нехорошо после нашего последнего занятия?       Ынхо опускает глаза, не зная, что сказать, но то, что он слышит от Еджуна дальше, повергает его в еще больший шок.       — Насчет этого, кстати… Просто хотел сказать: мне жаль. Я не должен был так поступать, и за это прошу прощения. Я не собирался вредить, только хотел помочь тебе.       Ынхо смотрит в пол, не в силах поднять глаза. Его щеки пылают от смущения. Еджун извиняется? Перед ним? Сейчас? Ынхо не верит, не может поверить, когда прохладные пальцы легко дотрагиваются до подбородка, все же вынуждая посмотреть на собеседника. Еджун улыбается, проводит пальцем по скуле Ынхо мимолетным, но почему-то кажущимся интимным движением и говорит:       — Тебе не нужно бояться. Знаю, ты этого пока не понимаешь, но все, что я делаю, я делаю ради тебя. Ты еще новичок во всей этой истории, ты не знаешь, что тебе нужно. Но я знаю, — с этими словами Еджун сжимает его руку и легко тянет за собой. — Пойдем же. Нам понадобится более укромное место для завершения этого этапа.       Они идут по темному узкому коридору с множеством дверей, оставляя за спиной музыку и голоса прибывающих гостей. Где-то посередине Еджун толкает одну из дверей, и они входят внутрь.       Ынхо оглядывается по сторонам и с удивлением обнаруживает, что они в комнате для караоке. Довольно просторной, с длинным столом, явно рассчитанным на большую компанию. Экран для демонстрации текста включен, но пока пуст. На столе выстроились несколько бутылок соджу и какого-то темного алкоголя, сок, кола и другие напитки, но еды нет. Ынхо замирает, пока Еджун медленно обходит комнату по кругу.       — Ты так зажат, — говорит он, оборачиваясь к Ынхо. — Так напуган. Тебе определенно нужно расслабиться. Чувство свободы пригодится тебе и на сцене. Ты не сможешь петь, постоянно пребывая в состоянии сжатой пружины. Твой концепт требует от тебя загадочной уверенности. Это нельзя сымитировать. Таким тебе нужно будет стать. Поэтому я предлагаю тебе мое последнее авторское упражнение: петь пьяным, чтобы снять зажимы. Тебе нужно прочувствовать это: какого это, ничего не бояться.       Голос Ынхо звучит не твердо, но он знает, что должен это сказать:       — Простите, но я не могу.       Еджун удивленно смотрит на него:       — Почему? Это даже не работа. Это развлечение, которое всем нравится. В чем может быть проблема?       — Я не пью, — отвечает Ынхо.       — О, ну это не страшно. Все когда-то начинают…       — Вы не поняли, — добавляет Ынхо. — Я совсем не пью.       Ему требуется собрать все мужество, чтобы договорить, потому что он еще никогда не произносил этого вслух, но у него получается:       — Дело в том, что… Мой отец, он алкоголик. Он бил нас с мамой, и я… Я обещал ей и себе, что никогда не притронусь к спиртному. Это моя принципиальная позиция.       При упоминании о маме Ынхо окатывает волной стыда. В какое-то время он почти ненавидел ее за безучастность и покорность судьбе. За то, что она ничего не делала, чтобы защитить себя или его. Он едва ли навещал ее пару раз с тех пор, как ушел из дома. Даже звонил редко. Ему была противна мысль возвращаться в родительский дом, а каждый разговор с мамой вызывал лавину ужасных воспоминаний, которые он хотел бы стереть. Он знает, что не собирается пить, и уже готовится к ругани и оскорблениям, но Еджун снова его удивляет.       — Мне так жаль. Я ведь не знал… Бедный мальчик. Ты хочешь спасти свою маму?       Ынхо вопросительно смотрит на Еджуна.       — Я не понимаю…       — О, все просто, — улыбается Еджун. — Учитывая все обстоятельства, все, что я о тебе узнал, я понял, что ты рано сбежал из дома. Ты бросил ее.       Ынхо задыхается от ужаса, услышав это. Он не верит, что Еджун мог опуститься до такого. Да, Ынхо и сам не раз думал об этом. Думал, что повел себя как трус и ненавидел себя за это. Но что ему оставалось? Он спасал себя. Что ждало его в том доме с отцом, чья рука становилась все тяжелее, а периоды трезвости все короче? Он много раз умолял маму уйти, но она не хотела. А он не мог оставаться.       — Но я тебя не виню, — продолжает Еджун — видимо, на лице Ынхо отразились все его эмоции. — Ты был ребенком. Ты сделал то, что мог, но сейчас мы можем откорректировать ситуацию. Ты станешь знаменит и очень богат. Ты сможешь забрать свою маму, увезти от отца, купить ей отдельную квартиру…       — Она не согласится, — дрожащим голосом отвечает Ынхо. — Думаете, я не предлагал ей это тысячу раз? Она не может уйти от него.       — Что ж, тогда… — Еджун задумчиво смотрит вдаль, — что, если твоего отца арестуют за какое-нибудь преступление? Что-то не слишком ужасное, но с внушительным тюремным сроком? Тогда твоя мама станет свободна. Я мог бы сделать это ради тебя, но только если ты выполнишь сегодняшнее условие. К сожалению, без этого последнего испытания я не могу позволить тебе дебютировать — правила одинаковы для всех, увы. Хоть ты мне и нравишься, делать исключения не в моих правилах, прости.       — Но я обещал себе, — беспомощно отвечает Ынхо, уже понимая, что сдается.       Мысль о том, что мама сможет жить спокойно и счастливо, без побоев, без страха, поразила его. Он не испытывал сочувствия к отцу и не расстроился бы, сядь он в тюрьму. Но вот мама… Да, у них были сложные отношения. Он был далеко не образцовым сыном, он многое сделал неправильно и жалел об этом. Слова Еджуна больно хлестнули по сердцу, обнажая все те чувства, что он так старался спрятать от себя самого: вину, стыд, ощущение, что он предал самого близкого человека. Все это давило на него неподъемным грузом, а он этого даже не замечал. Но что, если он сможет освободиться? Сможет наконец-то расставить все по своим местам?       Видя его сомнения, Еджун добавляет:       — Он разрушил твое детство. Не дай ему разрушить всю твою жизнь. Ты не такой как он, я это знаю, — он подходит к Ынхо и берет его ладони в свои, крепко сжимая. — И я вовсе не собираюсь делать из тебя человека с зависимостью. Всего один вечер, пара бокалов, и все. После этого можешь больше никогда в жизни не притрагиваться к алкоголю. Обещаю, все будет хорошо.       Ынхо закрывает глаза, мысленно уговаривая себя. Он должен это сделать. Он уже так близко. Даже Еджун смягчился сегодня, значит, Ынхо все же чего-то стоит. Он не бесполезный. И никогда не будет таким, если дебютирует. Всего-то лишь нужно один раз переступить через себя. Ынхо делает глубокий вдох и на выдохе произносит:       — Ладно, но только один раз.