Сильнее, чем рассвет

      Еджун наливает в стакан треть соджу и добавляет примерно столько же яблочного сока. Протягивает стакан Ынхо со словами:       — Вот, так будет проще сначала. Даже алкогольный вкус не почувствуешь.       Ынхо подносит стакан к губам и делает осторожный глоток. Действительно, сок почти ничем не отличается от обычного, легкий спиртовой привкус лишь немного придает пикантности. Ынхо слабо улыбается. Еджун одобрительно кивает, наливает себе стопку соджу и выпивает залпом. Ынхо делает второй, чуть более уверенный глоток. Потом третий. А потом чувствует, как начинает слегка кружиться голова, будто он только что сошел с карусели. Он пьет первый раз в жизни и даже не может вспомнить, когда в последний раз ел — позавчера его вырвало, вчера весь день мутило от рвотного лекарства, а сегодня с утра мутило уже от волнения и неизвестности. Поэтому опьянение приходит быстро. Когда Ынхо допивает первый стакан, то чувствует, что начинает терять контроль. Тело становится каким-то невесомым, и, чтобы управлять им, ему приходится прикладывать усилия. Он пропускает момент, когда Еджун смешивает ему еще один напиток, но Ынхо все равно. Он чувствует свободу и прилив неестественного счастья. Словно поняв, что он уже готов, Еджун произносит:       — Что же, пришло время спеть.       В этот раз он не оценивает Ынхо. Не сверлит ледяным взглядом, чтобы в конце высказать обидный, унизительный комментарий. Он поет вместе с Ынхо. Они кричат в микрофон то вместе, то поодиночке, не заботясь о том, чтобы попадать в ноты. Хохочут до слез в глазах, чуть ли не сваливаясь со стульев на пол. Ынхо не может поверить, но ему с Еджуном весело. Он ведет себя как обычный человек, как ровесник Ынхо, и он впервые задумывается, сколько его продюсеру лет. Раньше ему казалось, что он намного старше, но теперь уже не так в этом уверен. Он даже раздумывает, не спросить ли ему об этом, но это кажется слишком большой наглостью даже в сложившейся обстановке.       Время летит незаметно. Ынхо уже не считает, сколько выпил, полностью полагаясь на Еджуна, но понимает, что сильно напился, потому что думать о чем-то последовательно очень сложно. В какой-то момент текст на экране начинает двоиться и расплываться, и Ынхо больше не может читать его, чтобы успеть под музыку. Расфокусированным взглядом он видит, как Еджун берет пульт и отключает экран. Повисает оглушительная тишина. Ынхо с трудом выговаривает:       — Уже все?       — С первой частью да, — непонятно отвечает Еджун.       — С первой?       — Да, — говорит Еджун, загадочно улыбаясь, и протягивает руку, — пойдем.       Он поддерживает Ынхо, пока они идут к двери в дальней части караоке-зала, которая прикрыта красной бархатной шторой. Входят внутрь, и Еджун сразу зажигает тусклые светильники на стенах. Они в крошечной комнате, в которой помещаются лишь двуспальная кровать, тумбочка и узкий шкаф в углу. Ынхо смотрит на Еджуна с немым вопросом, пока тот проходит и садится на темно-бордовое покрывало. Сам Ынхо приваливается спиной к стене рядом с дверью.       — Помнишь, что я говорил тебе о любви? — спрашивает Еджун. — О твоем концепте? О том, каким тебе нужно будет стать?       Ынхо неуверенно кивает.       — Я хочу сделать тебя совершенным, — продолжает Еджун. — Но для этого ты должен стать моим. Целиком и полностью. Ты понимаешь, о чем я?       Соображать очень трудно, но Ынхо прекрасно осознает, к чему все идет. Эти мысли возникали в голове еще днем, когда его одевали и красили. Зачем еще это могло быть нужно? Но Ынхо не хотел в это верить. Не хотел думать, что Еджун заберет еще и это. Он отнял у него все: самоуважение, веру в себя и в свои способности. Он раскритиковал его, заставил поверить, что он ничего из себя не представляет, принудил сделать то, чего он клялся себе никогда не делать, а теперь все дошло и до его тела. Еджун по истине хотел его всего. У Ынхо не останется ничего для себя. Неужели такова цена славы? Неужели ему придется всегда так жить? Отдавать себя всего, до последней капли. Наполнять других, а самому оставаться с пустым разбитым сердцем? Ынхо смотрит на Еджуна молча, ведь слова сейчас излишни. Медленно отталкивается от стены, преодолевает разделяющее их расстояние и садится рядом. Какой у него есть выбор? Без Еджуна он никто. Не важно, чего хочет он сам — Ынхо не может отказать своему создателю.       — Я уже ваш, — говорит он тихо, и в этот момент Еджун прижимается своими губами к его.       Ынхо вздыхает от неожиданности, податливо приоткрывая рот, позволяя Еджуну углубить поцелуй. Он чувствует, как внутри разливается болезненный экстаз, смешанный с горечью. Он жаждет внимания Еджуна, жаждет его одобрения и внимания. Его поцелуй словно залечивает все ужасные раны, которые Еджун наносил до этого своими резкими обидными словами. Ынхо ощущает себя слабым, беспомощным, побежденным. Он не понимает, что чувствует. Одна его часть хочет бежать, но вторая хочет остаться и пройти этот путь до конца. Еджун отстраняется, и Ынхо замечает, что он тоже покраснел.       — Ты уже когда-то был с кем-нибудь… Близок? — спрашивает Еджун.       Ынхо знает, что не сможет заставить себя произнести ни слова и лишь отрицательно качает головой. Еджун на это еле заметно улыбается:       — Тебе нельзя быть таким невинным котенком. Тот образ, что ты будешь транслировать… Тебе нужно стать раскрепощенным и в этом тоже. Позволишь мне показать тебе?       Ынхо снова молча кивает.       Еджун вовлекает его в еще один, уже более страстный поцелуй. Ынхо почти задыхается, когда Еджун спускается поцелуями на шею, прикусывает мочку уха, заставляя Ынхо тихо вскрикнуть. Он думает, должен ли сам что-то делать, но Еджуну это, кажется, не нужно. Он одним быстрым движением развязывает ворот рубашки Ынхо и помогает ему стянуть ее через голову.       — Ты такой красивый, — шепчет Еджун. — Ты сводишь меня с ума.       Они снова целуются, пока Еджун исследует тело Ынхо кончиками пальцев. От этого по телу бегут колкие мурашки, а внизу живота концентрируется жар. Ынхо стонет в поцелуй, и Еджун позволяет ему откинуться на подушки, нависая сверху. Ынхо снова чувствует слабость, голова становится тяжелой, и он прикрывает глаза, позволяя Еджуну делать с ним все, что тому захочется. Он почти безучастен, когда Еджун снимает с него оставшуюся одежду и раздевается сам. Внезапно хочется, чтобы все это быстрее закончилось. Неестественная доброта Еджуна пугают сильнее, чем его грубость, и Ынхо уже начинает казаться, что он совсем не знает, кто сейчас рядом с ним. Просыпается страх, сердце бьется в панике, но тело все еще безвольное, и Ынхо знает, что не будет сопротивляться. Не сможет. Не посмеет. Он должен это вытерпеть. Должен Еджуну.       — В первый раз будет больно, — шепчет Еджун ему в губы, и Ынхо кивает, давая понять, что понял.       Еджун разводит колени Ынхо в стороны и добавляет:       — Расслабься. Я постараюсь сделать так, чтобы тебе было приятно.       Но Ынхо не приятно. Сначала, пока Еджун подготавливает его, и потом, когда он толкается в него со стоном наслаждения, Ынхо чувствует только боль. Не резко-саднящую, как когда отец в порыве ярости бил его по рукам гаечным ключом, и не обжигающе-внезапную, как когда он однажды ткнул ему в плечо непотушенной сигаретой, а невыносимо-тянущую, долгую, медленную. Но Ынхо не привыкать: ему приходилось терпеть боль намного, намного хуже, поэтому он просто закусывает губу, стараясь не скулить, когда Еджун входит в него особенно резко. Он не знает, сколько это продолжается. Минуты словно растянулись, расплавились и деформировались, как на картине Дали. Ынхо кажется, что они целую вечность в это маленькой душной комнате, светильники тускло мигают на стенах, а у него кружится голова и плывет перед глазами. Наконец Еджун протяжно стонет, и Ынхо чувствует пустоту там, где концентрировались неприятные ощущения. Он с облегчением выдыхает и на какое-то время отключается.       Приходит в себя он от того, что Еджун трясет его за плечо.       — Давай, сладкий, нам нужно собираться. Мы отвезем тебя домой.       Ынхо с трудом принимает вертикальное положение, чувствуя, насколько сильно не ориентируется в пространстве. Огромными усилиями натягивает обратно узкие штаны, накидывает рубашку, не заботясь о завязках на вороте. Обратный путь до машины он практически не помнит, а в салоне почти сразу отрубается. Будит его поток холодного воздуха — кто-то открыл дверцу рядом с ним. Как сквозь воду долетают слова Еджуна, но Ынхо не понимает их смысл.       — …дома? Эй, Ынхо, я спрашиваю, твой сосед дома?       — Я не знаю, — голос Ынхо звучит едва ли внятно.       — Хорошо, давай, выходи. Вот так.       Они выводят его из машины и усаживают на лавочку возле подъезда. Холодный свежий воздух приводит в чувство, и Ынхо почти нормально отвечает на вопросы Еджуна:       — Я в порядке. Буду в порядке. Сейчас посижу немного и поднимусь.       Еджун еще о чем-то переговаривается с водителем — Ынхо пропускает их разговор мимо ушей. Потом слышит шум двигателя. Автомобиль отъезжает, и Ынхо остается один.       Он сидит на улице до тех пор, пока его не начинает бить крупная дрожь — все же начало ноября не самое подходящее время для такой легкой одежды. Когда терпеть это больше невозможно, он судорожно начинает шарить по карманам в поисках ключа и телефона, но ничего не находит — видимо, он не заметил, что выронил свои вещи в той комнате в клубе. Ынхо понятия не имеет, который сейчас час, дома ли Бамби, и, если нет, как ему попасть хотя бы в подъезд, чтоб не замерзнуть тут до смерти. Трясущимися руками он набирает номер квартиры и ждет десять секунд, двадцать, полминуты… Наконец из динамика доносится сонный голос.       — Да?       — Бамби, это я, — хрипло произносит Ынхо и откашливается. — Можешь открыть?       Дверь пищит, и Ынхо заходит в спасительное тепло. Бредет к лифту, боясь, что вот-вот упадет. Бамби уже ждет его на пороге с приоткрытой дверью. Когда Ынхо видит его, такого домашнего, растрепанного, в голубой футболке с пальмами и широких штанах, у него защемляет что-то глубоко в груди, и, несмотря на то, что ему хочется выть и кидаться на стены, он криво, измученно улыбается.       — Ты поздно, — тянет Бамби и трет глаза. — А где твои… — Он наконец смотрит на Ынхо и не заканчивает начатый вопрос. — Что с тобой случилось?       Ынхо молча закрывает за собой дверь, оттесняя Бамби вглубь коридора. Скидывает туфли, делает шаг в сторону комнаты, но тут силы окончательно покидают его, и он опускается на пол прямо там, где был. Откидывается на стену и закрывает глаза.       — Ынхо? — зовет Бамби — по звуку Ынхо слышит, что он присел с ним рядом. — Ынхо, скажи что-нибудь. Ты меня пугаешь.       В его голосе действительно начинает звенеть паника, поэтому Ынхо делает над собой усилие, поворачивается и смотрит на Бамби. Старается снова улыбнуться.       — Я в порядке. Просто еще один урок с Еджуном. Мы с ним как бы стали ближе. Сильно ближе.       Бамби садится на колени и осторожно накрывает ладонь Ынхо своей.       — Что он с тобой сделал? Скажи мне. Он что, тебя заставил…       — Не говори, — перебивает его Ынхо резко. — И уже спокойнее добавляет: — пожалуйста, не произноси, ладно? Я… Я не могу.       И без того большие глаза Бамби становятся еще больше от ужаса после хоть и непрямого подтверждения его страшной догадки       — Боже, Ынхо, это ужасно, мне… Мне так жаль. Я… — Бамби запинается, дышит тяжело, очевидно не зная, что делать. — Что мне… Чем тебе помочь? Может, нужен врач? Или…       Ынхо слабо сжимает его пальцы, принуждая замолчать. Он чувствует себя таким, каким хотел видеть его Еджун. Павшим. Порочным. Запятнанным. По сравнению с ним Бамби кажется таким чистым, таким невинным… Словно полевой цветок, впитавший воду горных рек и летнее солнце. Цветок, который никогда не попадал в поле зрения похотливых взглядов. До которого никогда не дотрагивались грязными руками против его воли. Ынхо хочется закричать, чтобы Бамби отошел, не прикасался к нему, не пачкался о его испорченное тело. Но он не может. Ему так нужен кто-то светлый. Тот, кто сотрет всю боль, все плохие воспоминания. Поэтому он тихо просит.       — Можешь просто обнять меня? Пожалуйста.       Бамби исполняет его желание — Ынхо чувствует, как смыкаются на спине его руки, словно отгораживая от всего мира. Вдыхает запах лавандового кондиционера для белья, смешанный с запахом его кожи. Тело расслабляется, и Ынхо закрывает глаза, утыкаясь Бамби в грудь. Слезы быстро бегут по щекам, еще и еще, пока все лицо не становится мокрым.       — Он не заставлял — с трудом выговаривает Ынхо. — Я сам позволил. Я дал согласие. Я… Я сам виноват.       На этих словах его плечи начинают содрогаться от беззвучных рыданий. Слезы все текут и текут, не желая заканчиваться. Бамби тихонько гладит его по спине, прижимается щекой к макушке.       — Ты не виноват. Все будет хорошо. Завтра будет новый день, и мы со всем разберемся.       — Обещаешь? — всхлипывает Ынхо и поднимает взгляд на Бамби.       — Конечно, — тот улыбается и осторожно проводит по лицу Ынхо, стирая соленую влагу. — Нужно смыть косметику, тебе нельзя так спать.       Бамби приносит флакон со средством для снятия макияжа и начинает стирать черные потеки с лица Ынхо. Его аккуратные, почти ласковые прикосновения успокаивают, примиряют израненное сердце с действительностью. Бамби прав, вместе они как-то справятся. Не может все быть плохо, когда он рядом с Ынхо.       Закончив, Бамби отправляет Ынхо в душ, где он неоправданно долго стоит под горячими струями. Поясницу ломит, внизу неприятно саднит и тянет. К тому же Ынхо снова тошнит, а голова просто раскалывается. Когда он возвращается в комнату, Бамби ждет его сидя на диване. Укладывает его, как маленького и укрывает одеялом.       — Тебе надо выспаться, — шепчет тихо, и собирается идти к себе, но Ынхо просит:       — Можешь поспать сегодня тут, со мной? Мне так спокойнее.       Он знает, что это нечестно, ведь Бамби сейчас не сможет отказать. Но ему хочется ощущать рядом его тепло. Его запах, его дыхание и сердцебиение. Бамби немного медлит, но потом все же покорно ложится вместе с ним, прижимаясь к нему спиной. Ынхо обнимает его, и хоть волосы на затылке колют ему нос, не отстраняется. Глубоко вдыхает и впервые за долгое время чувствует себя пусть не хорошо, но хотя бы чуть менее ужасно, чем все последние дни.

***

      Ближе к одиннадцати Ынхо просыпается один. В окно светит солнце, высвечивая на полу ровные яркие квадраты, на улице слышен шум машин. К прислоненному к стене матрасу Бамби прилеплен лист бумаги. Ынхо берет его и разворачивает записку: «Знаю, что ты не хочешь, но тебе нужно начинать есть. Я приготовил суп, попробуй хоть немного. В компании тебя ждут к двум. Если что-то нужно, звони. Б.»       Ынхо закрывает глаза ладонью и с силой проводит по лицу. Как же стыдно. Как он мог так расклеиться. Сейчас в мирной домашней обстановке воспоминания о прошлом вечере обрывочные и неясные. Разумеется, Ынхо знает, что Еджун с ним сделал, но теперь это уже не кажется таким важным. Словно он развел драму на пустом месте. Как он мог перепугать Бамби, да еще и разрыдаться. Идиот… Ынхо от злости комкает записку и кидает ее в дальний угол. Теперь Бамби будет думать невесть что, а Еджун ведь просто… Он просто… Ынхо не может подобрать правильных слов. Да, он странный. Очень странный. Но, в конце концов, все ведь уже позади. Еджун сам сказал, что дорога к дебюту теперь открыта. Стоит ли так переживать? Только он может сделать из Ынхо настоящую звезду. Тем более он уже так близко. Необходимо собраться. Ынхо решительно встает, тщательно заправляет постель и честно старается поесть. Получается плохо, ибо желудок очень недоволен варварским с ним обращением, но Ынхо пересиливает себя. Одевается, находит запасные ключи и выходит из дома вовремя.       В компании он быстро попадает в привычный круговорот занятий и преподавателей. Еджун, к счастью, отсутствует, так что Ынхо не приходится переживать о встрече с ним. Вечером Бамби отлавливает его во время перерыва и быстро затаскивает в один из пустующих кабинетов.       — Ты как? — спрашивает он, убедившись, что запер дверь.       — Нормально, — Ынхо немного удивлен, а еще очень смущен — после вчерашнего он не знает, как смотреть Бамби в глаза.       — Ты уже придумал, как ему скажешь? — спрашивает Бамби.       — Не понял? — Ынхо слегка хмурится.       — Ну, Еджуну. Что больше не будешь участвовать в играх его извращенной фантазии. Может, припугнуть его полицией? Или попробовать найти других его стажеров, которые не выдержали и ушли? Может, тебе пойти в больницу? Изнасилование — это же…       — Так, хватит, — Ынхо почти кричит, чтобы заставить Бамби замолчать. — Остановись на секунду. Ты о чем вообще? Все было не так. Я впервые пил алкоголь и в первый раз… — Ынхо не проговаривает, надеясь, что Бамби и так поймет. — Короче, я просто перенервничал, вот и все. Это же всего лишь секс, ничего такого.       — Всего лишь? Ты еле дошел от лифта до двери! Он воспользовался тобой, а потом бросил! Оставил одного без ключей, без телефона! Это, по-твоему нормально? Нормально продюсеру заставлять стажеров с собой спать?       — Он не заставлял! — возражает Ынхо. — Я сам согласился. Я знал, на что шел! Это я так решил.       — Можешь врать мне, но себе не ври хотя бы, — Бамби смотрит на Ынхо долгим тяжелым взглядом и с горечью добавляет: — Он сломал тебя. Измучил тебя своими садистскими методами, заставил думать, что ты ничего не стоишь…       — Но это так! — Ынхо начинает злиться и повышает голос. — Без него я ничего из себя не представляю! Я пустое место. Он нужен мне!       — Нет, не нужен, — Бамби тоже кричит. — Мы можем справиться вместе. Ты и я. Я открою студию… Мы сможем сделать тебе карьеру сами.       — Не сможем, — Ынхо усмехается. — Без Еджуна мы ничего не добьемся. Я это точно знаю. Так что забудь про полицию, врачей и бывших стажеров, ясно? Я уже так близко. Я столько вытерпел и не дам тебе все испортить. — Последние слова звучат слишком резко, и Ынхо добавляет, чтобы смягчить их: — Не все так уверены в себе, как ты, Бамби. Мне жаль, что я такой бесполезный, но я не могу рассчитывать только на себя.       — Ты не понимаешь, — теперь голос Бамби звучит совсем тихо, надломлено. — Пожалуйста, Ынхо, отступи. Скажи, что не будешь больше работать с ним. Он чудовище.       — Это ты не понимаешь, — Ынхо вспоминает об обещаниях, которые дал ему Еджун насчет его мамы, но не хочет начинать эту тему сейчас. — Я правда не могу, — говорит он. — Прости, мне нужно идти.       Он выходит молча, оставляя Бамби в кабинете одного.