Сильнее, чем рассвет

      Ынхо начинает готовиться к дебюту с учетом своего теперь уже известного ему концепта. Песни, которые ему предстоит исполнять, ему не особенно нравятся — они по большей части какие-то слащавые, тексты слишком расплывчато-загадочные, с претензией на ту самую порочность, о которой упоминал Еджун, но Ынхо честно не понимает, как такое может кому-то понравиться. Это и не романтичные баллады, и не дерзкие запоминающиеся треки, а что-то среднее, и Ынхо не уверен, что знает, какую аудиторию такое сможет привлечь. Но, разумеется, его мнения никто не спрашивает. Все в восторге от его предстоящего дебюта и предсказывают Еджуну невиданный успех. Ынхо пропадает в компании день и ночь, успевая урвать в сутки лишь пару часов сна и два-три коротких перерыва на еду. О том, чтобы ночевать дома, речь не идет, и частично Ынхо этому даже рад.       С Бамби они почти не разговаривают. Перебрасываются дежурными фразами относительно работы, но не более того. Ынхо несколько раз пытался вывести Бамби на что-то более личное, но тот быстро собирался и уходил. Ынхо оставалось только вздыхать ему вслед. В конце концов он решил, что нужно подождать дебюта. Тогда напряжение спадет, они поговорят, Ынхо еще раз объяснит ему, что теперь все в порядке, и все станет как прежде.       Еджун ведет себя так, словно ничего особенного между ними не произошло. Он больше не вызывает Ынхо к себе, и, с одной стороны, Ынхо вроде все устраивает, но с другой… Он чувствует себя брошенным и забытым. Внимание Еджуна было ужасным, извращенным, неправильным, но Ынхо уже привык к нему. Привык, что Еджун контролирует каждое его движение. Каждый звук, который он издает. Жизнь без него кажется пустой. Неполноценной. Ынхо не знает, кто он, когда рядом нет того, кто может его направить. На любой репетиции, тренировке или записи он тайно надеется, что Еджун придет хотя бы просто посмотреть, как продвигается его подготовка. Но он не приходит. Желание остаться с ним наедине сводит Ынхо с ума. Все заканчивается тем, что он больше не может сосредоточиться ни на чем, что бы ни делал. И он решает пойти к Еджуну сам. Тем более, что предлог у него давно есть.       Когда он подходит к дверям знакомого кабинета сердце у него в груди грохочет так, что заглушает все окружающие звуки. Несколько минут Ынхо не может решиться постучать, и уже почти собирается уйти, но в последний момент останавливается. Он должен с ним поговорить, иначе его дебют просто не случится. И он стучит, а после слегка раздраженного «войдите» осторожно переступает порог. Еджун сидит перед двумя открытыми ноутбуками, сверяя какие-то данные. Он недовольно смотрит на Ынхо и спрашивает:       — Ты что-то хотел?       — Я… Да, я… Ммм.       — Боже, ты не мог бы выражаться яснее? — Еджун трет нахмуренный лоб. — Ты же в курсе, что тебе нужно будет общаться с фанатами? Так ты вряд ли им что-то донесешь.       Ынхо глубоко вдыхает, от напряжения сминая в руках исписанные листы, которые принес с собой.       — Простите, я просто… Я хотел бы поговорить о своих песнях.       — И что с ними? — в голосе Еджуна все сильнее чувствуется раздражение.       — Дело в том, что… Мне кажется они не совсем хорошие, — выпаливает Ынхо, и, прежде чем Еджун, от удивления поднявший брови, успевает что-то сказать, продолжает. — Я думаю, тексты можно было бы немного подправить. Я сам иногда писал песни, так что я поработал над некоторыми строчками, чтобы сделать их более запоминающимися. Чтобы куплеты одной песни звучали лирично и более однородно, а другой — более провокационно. Не выкручено на максимум, разумеется, чтобы не было проблем, но людям может понравиться такой смелый подход. Еще я попробовал изменить…       Еджун встает и выходит из-за стола так быстро, что Ынхо не успевает отойти. Еджун выхватывает листы из его рук и демонстративно разрывает на несколько маленьких частей, а потом небрежно кидает в мусорную корзину. Несколько обрывков, кружась, разлетаются вокруг нее, падая на пол. Ынхо потрясенно смотрит на все свои уничтоженные наработки, пока Еджун ледяным голосом произносит:       — Кажется, ты не понял. Здесь ты не человек. Ты — мой идеальный инструмент, а инструменты ничего не меняют под себя. Это их настраивают, чтобы на них было удобно играть. Тебе ясно?       — Но я же просто хотел как лучше, — пытается оправдаться Ынхо.       Он чувствует себя маленьким и жалким, хотя он всего на пару сантиметров ниже Еджуна. Тот несколько секунд сверлит его пронзительным взглядом, а потом внезапно с силой толкает к стене. От удара у Ынхо из легких выходит весь воздух, поэтому он не успевает понять, когда пальцы Еджуна с силой сжимаются на его горле. Ынхо силится сделать вдох, но ничего не выходит — Еджун держит его железной хваткой. Он цепляется за его руку, в глазах начинает темнеть, и только тогда Еджун чуть ослабляет давление, но все еще не дает Ынхо двинуться.       — Я думал, ты хорошо усвоил уроки, что я тебе давал, — задумчиво и чуть разочарованно произносит Еджун, пока Ынхо судорожно хватает ртом воздух, и наконец убирает руку от его шеи. — Но, видимо, я ошибся. Стоило мне отпустить контроль, и ты все забыл, так?       — Нет, я… — слабо шепчет Ынхо.       — Только я знаю, как для тебя лучше, — с нажимом говорит Еджун, делая шаг вперед, чтобы их лица были максимально близко. — Только я могу сыграть на инструменте так, чтобы извлечь все лучшие ноты и не дать никому услышать фальшивые. И ты будешь делать так, как я говорю. Только так, и никак иначе. Ты меня понял?       — Да, — снова шепчет Ынхо, наконец сумевший восстановить дыхание.       А потом в каком-то необъяснимом порыве он подается вперед и прижимается к губам Еджуна. На секунду его охватывает паника от того, что он сделал, и он быстро отстраняется, ожидая удара, но Еджун лишь улыбается, и в его улыбке нет радости — только дьявольское коварство.       — Я знал, что ты послушный мальчик, — говорит он удовлетворенно и уже сам целует Ынхо.       Поцелуй этот вовсе не нежный, а жадный и требовательный. Губы Ынхо горят от такого напора, но он не может прекратить. Болезненная привязанность и порочная страсть, что приковали его к Еджуну, не дают ему этого сделать. Сердце буквально разрывается от ликования — наконец его снова заметили, наконец он снова принадлежит Еджуну и все его внимание сосредоточено только на нем. Ынхо позволяет повалить себя на неудобный кожаный диван, явно слишком маленький для них двоих, но это сейчас не важно. Ынхо не хочет заниматься с Еджуном сексом, но позволяет раздеть себя, потому что знает, что этого хочет Еджун. В этот раз, без расслабляющего действия алкоголя и интимной обстановки, ощущения у Ынхо еще хуже — резче, болезненнее. Он несколько раз вскрикивает, пока Еджун берет его, и, кажется, Еджуну это нравится. Нравится доставлять ему физическую боль так же, как он доставлял моральную, унижая его и втаптывая в грязь его умения. Ынхо цепляется за скользкие подлокотники, чтобы им было удобнее, но это почти не помогает — он чувствует, как неприятно трется спина о поверхность сидения. И Ынхо остается лишь надеяться, что Еджун получает от происходящего больше удовольствия, чем он сам.       Все заканчивается быстро, и Ынхо поспешно натягивает на себя одежду, боясь поднять глаза. Ему больно физически, но еще сильнее саднит душа — то краткое удовлетворение, что он получил от близости с Еджуном, момент эйфории от принадлежности ему прошли, и теперь осталось лишь мучительное чувство отвращения к самому себе. Да, сейчас он точно сам это инициировал. Будь здесь Бамби, ему бы даже не пришлось врать. Почему же тогда Ынхо так противно от того, что он сделал? Но хуже всего то, что Ынхо точно знает: будь у него шанс вернуться в прошлое, он бы повторил все то же самое еще раз.

***

      На следующее утро Ынхо пристально разглядывает в зеркале в туалете над раковиной свое отражение. Неяркие следы от пальцев Еджуна на своей шее. Круги под глазами, взгляд какой-то обреченный. Ынхо вздыхает и умывается ледяной водой. Он не знает, что Еджун сделал с ним, но начинает верить Бамби. Неужели его и правда сломали? Неужели он даже не заметил, как попал в этот порочный круг без начала и конца? И что теперь будет с ним? Ынхо уже чувствует режущую изнутри, словно зубья пилы, потребность в Еджуне. Вчерашняя встреча, казалось, лишь разожгла пожар внутри. Но он ведь больше не может заявиться вот так просто к своему продюсеру. Несмотря на их очевидную физическую близость, Еджун все еще неизмеримо далек от Ынхо в социальном плане. И Ынхо понимает, что действительно очень серьезно влип в то, с чем будет сложно разобраться. Однако ему не приходится, потому что Еджун снова берет на себя ведущую роль.       Он всегда приходит неожиданно, может выдернуть Ынхо с записи, тренировки или перерыва на обед. Разумеется, никому не приходит в голову ему возражать. Они вместе идут в какой-нибудь пустующий класс. Если такого нет, то в кабинет Еджуна. Теперь это просто секс: быстрый, резкий, без прелюдий, иногда даже без слов. Еджун обращается с ним как с вещью — раздевает, ставит или велит лечь так, как удобно ему. Иногда целует, грубо, несдержанно, но Ынхо ловит эти моменты, отдаваясь им со всей преданностью. На краткие мгновения он чувствует себя нужным, словно он не пустое место. Еджун ведь любит его? Наверное, должен любить, если он с ним. Просто он не умеет выражать свои чувства, вот и все. Ынхо оправдывает все в нем — свою боль (к ней он быстро привык), его равнодушие. То, как он сразу уходит не обернувшись, когда все заканчивается. Ынхо никогда не испытывает удовольствия во время секса. Иногда после очередной встречи с Еджуном он доводит себя до оргазма в туалете или душевой компании, а потом сидит там еще пару минут прижав колени к груди и глотая слезы, потому что дольше нельзя — у него ведь все-таки дебют. Поэтому он идет и заглушает боль изматывающими тренировками в танцевальном зале. Поет фальшивые, не нравящиеся ему песни и пытается полюбить их — ведь их выбрал Еджун.       Когда приходит время сна, Ынхо, несмотря на усталость, долго не может заснуть. Часто вспоминает, как они с Бамби проводили совместные вечера. Как он лежал головой на коленях Ынхо и хохотал так, что, наверное, было слышно на весь дом. Как громко критиковал поступки каких-нибудь героев в фильмах, что они смотрели. Как никогда не брал из пачки мармеладных мишек лимонных, утверждая, что они на вкус как средство для унитаза. Иногда Ынхо так невыносимо скучает по этим моментам, что становится тяжело дышать. Они до сих пор не разговаривают, и Ынхо очень не хватает Бамби в своей жизни. Ему хочется прийти домой, чтобы Бамби встретил его и улыбнулся своей широкой улыбкой. Хочется оказаться в кольце его рук, которые словно могут защитить от любой опасности, хочется, чтобы он гладил его по спине и шептал успокаивающие слова. Но Ынхо знает, что не заслуживает этого. Он не может использовать друга для утешения. Не может бежать к нему, когда ему плохо, больно и невыносимо. Это просто нечестно. Ынхо сделал выбор. Он предпочёл остаться с Еджуном, и теперь это только его крест. Эта извращенная, больная любовь — его проблема. Марать Бамби этой грязью… При одной мысли об этом у Ынхо внутри все содрогается. Если Бамби догадывается, что происходит между ним и продюсером, как же должно быть он презирает Ынхо. И осознание этого хуже любой, самой сильной боли.

***

      До дебюта остается буквально несколько дней, и приходит время примерить на Ынхо его итоговый образ. Накануне он проходит крайне неприятную процедуру по спиливанию клыков. Выглядит это действительно эффектно, и Ынхо пытается притвориться, что ему нравится, хотя глубоко внутри душа ноет от того, что он пожертвовал еще одну, пусть маленькую, но все же свою частичку на алтарь своей будущей славы.       Его отросшие волосы перекрашивают в холодный блонд, отдающий серебром, и укладывают в небрежную прическу с боковым пробором. Несколько прядей падают на лоб и путаются в ресницах. Одевают его в узкие кожаные черные штаны, ту же свободную рубашку, что была на нем в день последнего «урока» с Еджуном и бархатный корсет со старомодными кружевами. Последние штрихи — кроваво-красные линзы и множество серебристых цепочек и сережек. Ынхо заворожённо разглядывает себя, но не может узнать. На него из зеркала смотрит незнакомец с острыми скулами и томным взглядом подчеркнутых темными тенями глаз. Благодаря макияжу тон кожи идеален, и лишь излишняя худоба выдает его усталость, но при этом добавляет благородства и изящества. Ынхо растягивает губы в улыбке, обнажая клыки — он действительно выглядит как вампир — отстраненный, уставший от бесконечного существования, но опасный для любого, кто приблизится. За этой маской совсем не видно прежнего Ынхо.       После множества восторженных фраз, поздравлений и восклицаний следует фотосессия для будущего продвижения, когда Ынхо приходится сниматься сотней различных способов в позах, которые он сам никогда в жизни не смог бы придумать. Спустя несколько часов все это наконец-то заканчивается, и Ынхо отпускают. Он сам не замечает, как потихоньку собирают вещи и расходятся все члены его подготовительной команды, пока он сидит, бездумно уставившись в стену и машинально отвечая на прощания и слова о том, что все хорошо поработали. Тишина полутемной гримёрной окутывает его спокойствием, и Ынхо лишь с большим с трудом заставляет себя подняться — пора снимать макияж и переодеваться — у него еще танцевальная тренировка, которая наверняка растянется далеко за полночь, а вставать ему завтра в полшестого утра… Из этих мыслей его вырывает тихий стук двери. Ынхо поднимает взгляд от стола, заставленного косметикой, и видит Еджуна. Даже в полумраке Ынхо видит, как блестят от вожделения его глаза — он знает этот безумный взгляд, и точно знает, что ему он не сулит ничего хорошего.       Ынхо поднимается со стула и приветствует продюсера легким поклоном. Тот не обращает на это внимания, продолжая разглядывать Ынхо в тусклом свете лампочек, горящих на зеркале. Потом делает несколько неторопливых шагов вперёд при этом медленно хлопая, изображая аплодисменты. Каждый хлопок — словно удар кнута, и Ынхо вздрагивает, усилием воли не давая себе вжимать голову в плечи.       — Ты все-таки стал идеальным, — тихо говорит Еджун, останавливаясь перед Ынхо. — Только посмотри на себя. Мой идеальный проект. Идеальный инструмент. Мы покорим их. — Еджун протягивает руку и непривычно нежно проводит большим пальцем по нижней губе Ынхо, чуть размазывая бальзам. — Они будут желать тебя. Вожделеть тебя. Хотеть тебя больше всего на свете, не зная, что ты уже принадлежишь мне. Они отдадут нам все, что мы попросим, ты понимаешь?       Еджун делает финальный шаг и целует Ынхо, глубоко, страстно, с той отдачей, которой Ынхо уже давно от него не чувствовал. Однако сегодня это не радует его. Он испытывает лишь страх. Впервые он не хочет того, что последует дальше. Он устал, ему некомфортно со всем этим макияжем, а мысли его заняты предстоящей тренировкой, потому что, если с вокалом у него все шло хорошо, то с танцами до сих пор не складывалось, и ему нужны эти последние оставшиеся практики, а танцевать с болью после грубого секса ему совершенно не улыбается. Поэтому, когда Еджун снимает с него корсет, который застегивается не на крючки, а на магнитные застежки, а потому поддается легко, Ынхо решается сказать:       — Не думаю, что сейчас стоит это делать… Сюда может кто-то зайти, — он называет самую нейтральную причину, и понимает, что ошибся, когда Еджун с легкостью отметает ее:       — Все уже ушли. И я, конечно, закрыл дверь.       Он отбрасывает корсет в сторону, и хочет продолжить, но Ынхо останавливает его руки.       — Мне нужно на тренировку. Мои танцы все еще недостаточно хороши. Я…       — У тебя еще будет время, — отвечает Еджун, уже начиная раздражаться. — И вообще, раньше тебя это не волновало, почему же сейчас…       — Я не хочу, — в отчаянье почти выкрикивает Ынхо и уже тише добавляет. — Пожалуйста. Я просто хочу дебютировать. Вы обещали, что если я пройду тот последний урок, то все кончится… Я не думал, что мне нужно будет делать это постоянно.       Еджун отступает на шаг назад и складывает руки на груди. Его взгляд словно ледяная сталь обжигает кожу Ынхо.       — Но ты сам пришел ко мне, — медленно проговаривает он. — Я оставил тебя в покое, как мы и договорились. Я не лез в твои дела, не присутствовал при твоей подготовке, потому что был уверен, что ты уже получил от меня все, что тебе было нужно. Но ты сам пришел в мой кабинет, спровоцировал меня… Ты первый меня поцеловал, разве не так?       — Да, но я… Простите, но я ведь хотел только обсудить мои песни. Я шел не за тем, чтобы…       — То есть ты шел не потому, что я был нужен тебе? — вкрадчиво спрашивает Еджун. — Не потому, что ты хотел меня увидеть? Быть со мной? Снова испытать близость?       — Я…       Ынхо теряется, не находясь с ответом. Он уже так сильно запутался, что и правда не уверен. Неужели он сам того не осознавая дал Еджуну понять, что хочет именно этого? Ведь он действительно скучал. Он не мог без него. Песни были только предлогом. А это значит, Ынхо на самом деле…       — Я так и думал, — Еджун улыбается своей недоброй улыбкой, видя растерянность у Ынхо на лице. — Ты сам соблазнил меня, так что не смей сейчас мне отказывать. Я хочу тебя прямо сейчас в этом образе.       Еджун снова пытается приблизиться, но Ынхо инстинктивно делает шаг назад. Еджун замирает, а в следующее мгновение толкает Ынхо к стене, заламывая руку ему за спину. Ынхо ударяется о стену лицом — новоприобретенный клык от столкновения цепляет губу, и рот наполняется вкусом крови. Рука, которую держит Еджун, кажется вот-вот сломается, и Ынхо в панике просит:       — Отпустите! Мне больно.       — Поверь, тебе будет еще больнее, если не прекратишь, — Еджун с силой тянет его за локоть и еще раз ударяет о стену — теперь удар приходится на скулу. — Будешь перечить, я изобью тебя так, что ты точно не сможешь танцевать. А твой драгоценный дебют уже совсем скоро. Хочешь, чтобы я его отменил? Не сомневайся, я это сделаю, если захочу разбить твое красивое лицо, хоть и жаль будет его портить.       Он, наконец, отпускает руку Ынхо, разворачивая его к себе. Они встречаются взглядами, и Ынхо видит, что Еджун не шутит. Он сделает это. Разрушит все, чего Ынхо добивался огромными жертвами и непосильным трудом. Он отберет это так же легко, как дал в тот день, когда впервые пригласил Ынхо в свой кабинет. Ынхо не может позволить себе все потерять, поэтому, вытирая кровь с губ, заглушая внутренние крики сопротивления, почти неслышно шепчет:       — Прошу, не нужно. Я все сделаю.       — Славно. Но, раз ты любишь жестокие игры, что ж, я не против, — Еджун ухмыляется, берет со стола стеклянный флакон тонального крема и швыряет его в зеркало.       Оно взрывается сотней осколков с неровными острыми краями.       — Думаю, немного крови будет уместно для твоего образа, — Еджун делает приглашающий жест. — Секс на столе, что может быть более возбуждающим?       Ынхо в ужасе смотрит на Еджуна, но не находит сил сопротивляться. Еджун прав: Ынхо сам его спровоцировал. Он обязан делать то, что ему говорят. Больше боли? Ынхо уже давно привык к этому. Он выдержит.       Он медленно подходит, на ходу снимая с себя рубашку. Еджун сажает его на стол, засыпанный осколками, устраиваясь между его разведенных ног. Штаны защищают от повреждений, зато ладони, которыми Ынхо инстинктивно опирается о стол, чтобы не упасть, сразу начинают кровоточить — зеркальные края и мелкая крошка больно ранят их, и Ынхо чувствует себя маленьким мальчиком в гараже с отцом, который так же издевался над ним, как издевается сейчас Еджун. Это его судьба — ему не вырваться. Он слаб, и всегда будет тот, кто причинит ему вред. Ынхо нужно научиться жить с этим и получать удовольствие от того, что есть. Поэтому он вдавливает ладони сильнее в стол, чтобы боль стала еще интенсивнее, и тянется к Еджуну за поцелуем.       К счастью, Еджун проявляет милосердие и, прежде чем полностью раздеть Ынхо, сметает большую часть осколков со стола висящим на спинке стула полотенцем, иначе он еще неделю не смог бы сидеть. Ынхо почти не регистрирует самого процесса, безучастно глядя в стену, пока Еджун берет то, что хочет. Кажется, ему не может стать еще хуже, но становится, когда Еджун уходит, и магия его присутствия развеивается. Ынхо быстро надевает свою обычную одежду, пачкая ее кровью, а потом садится прямо на пол в углу прижимая пульсирующие болью ладони к груди. Опухшая ранка на губе саднит, голова раскалывается, а зубы все еще ноют от вчерашнего вмешательства. Ынхо кажется, что еще немного, и он просто развалится. Распадется на субатомную пыль, которую унесет ветром. Как хорошо было бы просто не существовать, чтобы не видеть, во что он превратился. Слезы катятся по щекам, пока Ынхо задушено всхлипывает, зажимая рот ладонью и размазывая кровь по лицу. В одном из крупных зеркальных осколков он ловит свое отражение и ужасается — потекший макияж, губа опухла, на скуле под глазом большой синяк. Дорожки, которые оставили слезы в пятнах крови с рук, расчерчивают подбородок страшным узором. Ужас охватывает Ынхо, и он спешно отворачивается, чтобы не смотреть. Он уже видел себя таким. Чувствовал себя так же в детстве вместе с отцом. Он ведь вырвался от него, как раз чтобы избежать повторения подобного. Так почему он сейчас здесь снова позволяет кому-то обращаться с собой как с последним ничтожеством?       Ынхо закрывает глаза и пытается вдохнуть. Нет. Он не закончит вот так. Не будет ждать, пока Еджун в непредсказуемом порыве злости убьет или покалечит его. Не станет обрекать себя на карьеру, где он ничего не может и не решает. Не нужна ему такая слава. Никакой самый блестящий дебют этого не окупит. Бамби был прав: Еджун — полный псих. Он переломал Ынхо, заставил его винить во всем себя, принуждал делать кошмарные, отвратительные вещи. Запер Ынхо в круговороте вины, страха, стыда и ненависти к самому себе. Ему давным-давно нужно было уходить. Что ж, лучше поздно, чем никогда.       Ынхо с трудом поднимается с пола и, игнорируя хрустящие под ногами осколки, идет к выходу. Ему нужно домой. Прежде, чем сделать финальный шаг ему необходимо поговорить с Бамби.