ничего нового

      Вообще-то это должно быть вполне нормально: они живут в одном доме, в конце концов.       Конечно, они пересекаются. Снова разговаривают. Проводят много времени вместе.       Это не должно быть неловким.       Уилл окончательно отказался от своих чувств, он слышал это напрочь разбивающее и совершенно нечестное «я тебя люблю», он сам вложил эти слова Майку в голову, сам, сам, все сам. Если это его выбор, то должно быть не так больно?       Ну, по крайней мере, ему так кажется.       Он сорвал пластырь.       А потом Хоукинс раскроило надвое и с неба посыпался пепел. Ну и… Майк схватил его за руку.       Буквально апокалипсис.       Уилл даже не удивился, когда объявили карантин.       После такого? Буквально апокалипсис.       Это не должно быть неловким.       Майк. просто. схватил. его. за руку.       Обычное дружеское прикосновение? Раньше они много обнимались.       Раньше вообще все было по-другому.       Но вот Майк схватил его за руку один раз — и больше не мог перестать это делать. Это перевернуло многое: они с Эл виделись нечасто, она пропадала на тренировках, взмах-рывок-прыжок, из раза в раз, Уилл выучил ее распорядок.       Иногда им удавалось выкраивать время на встречи. Уилл приходил к Эл в гости, избегая Майка и его странных взглядов, постоянных прикосновений; когда исчезло постоянное напряжение от контраста отношения Майка к ним двоим, это стало намного проще.       Разговаривать, шутить шутки, проводить время вместе.       Эл было некогда, у нее была миссия, и они словно поменялись ролями — Уилл видел Майка утром и вечером, часто они пересекались в ванной на втором этаже, вместе чистили зубы, завтракали и ужинали за одним столом, и это было абсолютно нормально.       Так ведь было всегда. Уилл и Майк всегда вместе, когда-то они спали в одной кровати, не могли расцепиться и оторваться друг от друга хоть на секунду.       Когда им было пять, семь, десять.       Всегда вместе.       Но сейчас им не семь и не десять, Уилл старается всячески избегать Майка, но тот придерживает его за плечо в школьном коридоре, скользит ладонью по спине, почти приобнимая, на подвальной лестнице, прежде чем подняться к себе перед сном, будто почти случайно задевает мизинцем, когда они сидят на диване в гостиной и смотрят фильм.       Уиллу кажется, что он сходит с ума.       Эл постоянно на тренировках, ее нет рядом, чтобы отрезвить, с треском вернуть в реальность — Майк принадлежит ей.       Он ее любит, в конце концов.       Но Уилл почти не слышит об Эл от Майка, кажется, будто он сам видится с ней чаще.       Еще в Леноре им нравилось проводить время вместе. Ну, пока не приходило очередное письмо — всего одно. Для нее.       Сейчас нет ни писем, ни Леноры, они заперты под стеклянным колпаком Хоукинса, он заперт с Майком — и в детстве они бы оба были в восторге от этого, сейчас же Уиллу хочется сбежать.       Потом к случайным прикосновениям добавляются взгляды.       Майк будто ставит перед собой цель постоянно пересекаться с ним взглядом.       Будто возвращается к тому, что было нормально между ними раньше. Уиллу сложно не обманываться и напоминать себе — Майк принадлежит Эл.       Даже если сейчас он намного чаще с Уиллом, чем с ней.       Это легко объяснить — они живут в одном доме, это просто неизбежно, он и Майк рядом — просто неизбежно.       Но Майк принадлежит Эл — и это тоже просто неизбежно.       В конце концов, к этому можно привыкнуть. Все почти как раньше.       Ничего нового, правда.

* * *

      Робин и Викки — вот что в новинку.       Уилл не мог поверить, что такое возможно,       что не он один такой ненормальный,       что для него это возможно тоже — принятие.       И, конечно, это не должен быть Майк, но однажды, возможно, он тоже мог бы — быть вместе с кем-то, с парнем, который будет его обнимать и флиртовать. Может, пригласит на свидание?       Для других это ведь возможно, он тоже мог бы?..       Мог бы быть счастливым?       Но вот он поднимается по лестнице из подвала, на кухне уже суетится миссис Уилер, пока его мама наверняка уговаривает себя хотя бы разлепить глаза, почти на полпути к ванной, когда наотмашь разбивается о невидимое препятствие.       — Утра, — улыбается Майк, и Уилл чувствует себя едва живым, потому что только отточенная реакция спасает его от столкновения.       Губы Майка буквально в паре дюймов от его собственных.       Уилл нервно сглатывает противный ком в горле и отскакивает в сторону.       — Эм… Доброе утро, — бормочет он.       В этом нет ничего такого, это совершенно нормально — их всех слишком много для дома Уилеров, тут тесно, тут Майк       везде       постоянно.       И именно Майк, когда Уилл торопится разойтись и наконец попасть в еще не занятую ванную, на мгновение обжигает его спину ладонью.       И смотрит.       Этим мягким, теплым, тающим, как плитка шоколада в руках, взглядом.       Прикосновение застревает, просачивается сквозь пижамную футболку прямо под кожу, к нервным окончаниям. Мурашки — всюду, и Уилл ненавидит мурашки, это всегда предвестник чего-то плохого, но не эти.       Он чувствует этот раскаленный отпечаток ладони еще долго, пока чистит зубы и умывается, и даже когда возвращается в подвал, чтобы переодеться к завтраку.       Просто Уилл и Майк, все почти как раньше.       Ничего нового.

* * *

      Ничего нового, кроме Робин. Снова Робин и ее сладких слов о поцелуях, взглядах, прикосновениях.       В ее мире это совершенно нормально — любить человека своего пола.       В ее мире Уилл тоже становится нормальным.       Он впервые думает о том, чтобы однажды поделиться этим открытием с миром — ему так легко дышать.       Вдох и выдох, кислород спокойно проникает в легкие, разжимая их до предела, и на грудную клетку не давит груз ожиданий, слов, чужого отношения.       У Робин глаза горят, и у Уилла, кажется, теперь тоже.       Потому что в ее мире он нормальный.       Для него это возможно тоже — принятие.       И когда Майк снова расцветает перед ним в улыбке, пялится — тающая в ладонях Уилла плитка шоколада — он не выдерживает.       Это не планировалось!       В памяти вдруг всплыло, как Робин с мягкой ухмылкой говорила с ним о Викки, и Уилл просто не удержался.       Майк принадлежит Эл.       Но Уилл флиртует с ним, и Майк… отвечает?..       Он не позволяет себе обманываться, это от одиночества, они с Эл редко видятся, а ведь Уилл тоже когда-то был ему близким человеком, и это совершенно нормально.       Майк просто скучает по своей девушке.       Тут тоже нет ничего нового, верно?

* * *

      Уилл не может больше себя убеждать в этом. Нового ужасно много — и это «ужасно», оно неплохое, но слишком незнакомое.       Потому что, когда Уилл позволяет себе это — принятие, нащупывает точку опоры, почти что выскребает ее ногтями себе, он находит контроль.       Не только в мире Робин Уилл становится нормальным.       В его собственном мире он был таким всегда — и испуганным мальчишкой в детском саду на качелях, и зомби-боем, и Уиллом Мудрым.       Это всегда был он.       Все это — он.       Поэтому, когда он обнаруживает себя на диване в гостиной Уилеров и чувствует непривычную тяжесть где-то в районе живота, постепенно поступающие тонкими карандашными контурами воспоминания не пугают его.       Он не удивляется увиденному глазами демогоргонов, не удивляется тому, что собственной силой воли заставляет застыть их, не удивляется даже противному хрусту.       Воспоминания вырисовываются четче, обретают форму, наполняются акриловыми мазками.       Особенно четко Уилл вспоминает момент, когда моргает, отключившись от коллективного разума и потеряв связь с Изнанкой, и видит Майка.       Конечно, улыбающегося ему восторженно Майка. Акриловые мазки слишком яркие.       Смотрящего на него Майка. Слишком.       Тающая в руках Уилла плитка шоколада.       Он чувствует, как жар ползет от кончиков ушей до затылка, и снова эти мурашки, которые невозможно ненавидеть.       Уилл чувствует, как немного задыхается. Еще пару часов назад он дышал полной грудью, находит контроль — над демогоргонами, над Изнанкой, находит себя, свою точку опоры.       Силу, которая, кажется, всегда была с ним.       Еще пару часов назад. Сейчас он задыхается.       Майк. Тающая плитка шоколада. Ничего нового, правда.       Он пытается встать, дергается, но понимает, что не может.       Точнее… не совсем.       Тяжесть с живота никуда не пропадает, Уилл напрягает пресс, приподнимает голову.       Майк, сидя на полу перед диваном, запрокинул голову и задремал в таком положении.       Конечно, Майк.       Уилл едва различает его в предрассветной дымке, но слишком хорошо знает это лицо, даже в таком, смешном запрокинутом положении с чуть приоткрытым ртом и — губы, мягкий широкий контур, знакомый ему слишком хорошо.       Выученный наизусть.       Это даже не кажется неожиданным. В конце концов, Уилл и Майк, ничего нового.       Снова.       Но Уиллу нужно встать, потому что он чувствует, как скручиваются в тугую пружину внутренности от этой теплой тяжести на животе, слишком реальной, ей так легко обмануться.       Слишком близко.       — Эй, Майк, — тихо шепчет он, надеясь никого не разбудить. Уилл даже понятия не имеет, сколько сейчас времени и есть ли еще кто-то в доме Уилеров.       Мама?..       Лучше бы ей этого не видеть.       — Майк, — чуть громче зовет Уилл и, перебарывая себя, зарывается пальцами в контуром нарисованные волосы. Волосы Майка.       Даже прическа — почти как в детстве. Ничего нового.       Он только хочет немного растормошить Майка, не более! Чтобы тот проснулся.       Уилл предательски застывает, не в силах шевельнуть пальцами и разбить этот момент.       Его ладонь — на волосах Майка, и он почти впервые за этот год касается его сам. Нежно, а не в шутку.       Как Майк — его, все последнее время.       Уилл точно сходит с ума.       Вздох — пальцы сжимаются чуть сильнее, врезаясь в мягкие кудри, почти невидимые в этом полумраке, и последняя попытка, прежде чем он сам растает прямо на этом диване:       — Просыпайся, Майк!       На его счастье это работает.       Майк дергается, и Уиллу мгновенно становится пусто и холодно, сонно моргает, привыкая к полумраку, наконец поворачивается:       — О, черт, я хотел дождаться момента, когда ты придешь в себя, — расстроенно шепчет он, придвигаясь на полу ближе к лицу Уилла.       — Я… ничего, — выдыхает он. Это нормально — Майк просто хочет, чтобы Уилл его услышал.       — Уилл, ты… помнишь, что произошло?       Ему хочется соврать, что нет, чтобы услышать, как об этом расскажет Майк. Будет ли Уилл в его рассказе волшебником, получит ли он хоть толику того восхищения, какое было пять лет назад из-за безымянной девочки-цифры?       Уилл почти ненавидит себя за эти мысли. В конце концов, ему нравится Эл, почти как сестра, он рад проводить с ней время и болтать о чем угодно.       Уилл пересиливает себя:       — Да. Ты оказался прав, Майк, — но не может сдержать эту мягкую улыбку.       Майк ведь даже не увидит ее, правда? Слишком темно.       — Конечно, я был прав, — и в голосе Майка тоже слышится что-то теплое, будто он отвечает такой же улыбкой. — Теперь ты мне должен совместный просмотр кино или что-то вроде этого?       — Не уверен, что мы спорили, но… мы можем, — это не приглашение на свидание или «что-то вроде того», Майк принадлежит Эл, и Уилл будет помнить об этом всегда, но за последнее время происходит столько всего нового — Робин и Викки, принятие, прикосновения и взгляды Майка, так что, быть может… возможно что-то еще? — Когда это все закончится.       Что-то новое для него, для Уилла?       В мире которого теперь это нормально — флиртовать с парнями, любить их, строить какие-то планы.       Не обязательно, Майк, да?       — Когда это все закончится, — повторяет он за Уиллом, и теперь можно не сомневаться — в его голосе звенит улыбка.       Но за последнее время происходит столько всего нового.       Может, случится что-то еще? Еще более невозможное, чем то, что Уилл действительно оказался таким, как Эл или Векна, чем то, что Майк оказался прав?       — Хорошо, — плитка шоколада тает на руках Уилла прямо сейчас.       Может, и это возможно?