Записки непохороненного

             База «Хансон», граница Северного Китая и Кореи. 28 ноября 1953 года.              Офицер Чонгук закурил перед тем, как войти в крайний, пустой амбар военной базы. Ноябрьский воздух морозил лёгкие — надвигалась суровая зима с севера, и густой дым от крепкого табака взметнулся вверх, растворяясь в темноте на фоне мигающих звёзд. Он неспешно затянулся ещё раз, смакуя глубже, безмятежным взглядом оглядывая ограждённую, тёмную территорию.              На базе нависла слишком громкая после тяжёлой, изматывающей войны тишина — весь состав почти разошёлся, служебные уже были в отбое. Где-то лаяла сторожевая собака у дозорных стен, ветер гонял верхушки голых деревьев, раскачивая их с тихим скрипом. Ночь наступала.              И, прежде чем самому уйти в отбой, он собирался выполнить последнее маленькое дельце: ликвидировать последнего на этой базе пленника. После чего рано утром, с чувством завершённости, уехать в родной город Тэгу — на этой войне ему больше делать было нечего. Впереди его ждало увольнение, заслуженная пенсия, признание страны и спокойная, размеренная жизнь.              Чонгук стряхнул воздушный пепел, который тут же подхватил ветер, и направился к амбару.              Большая дверь размером полтора на два с лишним метра с противным, громким скрипом отворилась. Внутри было так же холодно, как и снаружи — стояла промозглая, мёртвая стужа. В воздухе пахло кровью, мочой и гарью. Здесь хранилась неработающая техника — сломанные грузовики, подорванный джип, ржавые бочки вдоль стен.              И он увидел его сразу.              Голое, избитое тело, свернувшееся в позу эмбриона.              Обнажённый китаец лежал в углу на грязном деревянном полу спиной к двери; на его боках с обеих сторон проступали синюшные пятна. Видно, солдаты отбили ему почки. Далее он заметил распухшую щиколотку — там, скорее всего, вовсе был перелом. А ещё у китайца оказались забитые ягодицы с жёлтыми и алыми разводами — сперма корейских солдат, вперемешку с кровью.              И не надо было быть гением, чтобы понять, что с ним делали.              На его появление пленник никак не отреагировал. Чонгук неспешно подошёл и, остановившись в паре шагов от него, снова сделал затяжку, наблюдая за ним сверху-вниз. Секунда без движения — и наконец грудная клетка едва заметно расширилась.              Что ж, дышит. Значит, ещё живой.              Но и это ненадолго.              Приказ есть приказ; ликвидация — часть бюрократии войны. К тому же он уже подписал рапорт о смерти этого пленника. На чужой смерти офицер Чон Чонгук планировал поставить свою личную точку: отнятая жизнь, когда война уже закончилась, смотрелась как акт завершения и присвоения власти. Все знают, что пленников убивают, и все дружно сделают вид, что этого не произошло. Война закончилась — и это главное. В этой радости нет места скорби. Для войны это лишь продукт и списанный груз. Формальность, не более.              А парень-то — еще мальчишка.              Чонгук помнил его дело — Ким Тэхён, двадцать три года. Военный санитар, числившийся на вражеской базе «Китай-Господь». Первокурсник медицинского университета, доброволец, который так опрометчиво кинулся на линию фронта. В деле указано, что он пытался вынести на себе раненого солдата. Спасённого им пристрелили на месте — он не выжил, а юношу взяли в плен.              Конечно, все понимали, что китаец не обладает никакой стратегически важной информацией. Он всего лишь фельдшер — даже нет, санитар, который наверняка выносил судна соотечественников в военных госпиталях и дежурил у их коек. Здесь речь шла не о секретах и не о пользе. Речь шла о издержках — те, кто три года войны изголодались, видели в нём женщину.              Мужчина снова сделал к нему шаг в тяжёлых армейских ботинках с длинной шнуровкой, пытаясь разглядеть его «девчачьи» черты лица и изгибы тела. Действительно: стройные бёдра и впалый живот. Он худощав, но сложен пропорционально. Лицо уже заплывшее — ничего не разобрать. Глаз распух, губа тоже. На скуле тёмное пятно запёкшейся крови, бровь разбита. Его насиловали несколько часов, превратив в безобразное нечто.              Взгляд скользнул ниже, к ягодицам. Даже оттуда что-то вытекало.              И как на такое у нормальных мужчин вообще может встать? Да и смысл теперь гадать и оплакивать? Чужим мучениям должен прийти конец.              Чонгук зажал сигарету меж зубов и, не снимая кожаных перчаток, с тихим щелчком открыл кобуру на поясе. Он вынул оттуда свой пистолет; в нём была заряжена единственная пуля для Ким Тэхёна. Дуло направил прямо на чужую макушку, не особо целясь: офицер из тех, кто не промахивается. Затем приставил палец к курку.              Вот и последняя смерть вражеского солдата на его долю. Ким Тэхён.              Молод, конечно. Даже немного жаль. Чувствовалась нечестность — китаец продержался до конца войны, но всё равно должен был умереть. Бумажная волокита, распоряжение вышестоящих. А у Чонгука не было ни злости к нему, ни ненависти. Будто все эти чувства отбили с подписанием мирного соглашения между двумя странами.              Мужчина слегка склонил голову и всё же прикрыл правый глаз, решив целиться. Вдруг промахнётся; в амбаре темно, и смерть чужая будет мучительной. Так — уснёт сразу. Даже ничего не поймёт.              Когда офицер уже собирался нажать на курок, юноша неожиданно широко открыл не заплывший глаз. Взгляд — дикий, перепуганный, с расширенными зрачками — тут же уставился на него. В глазах вспыхнуло осознание, когда он увидел направленный на него пистолет. Губы приоткрылись — беззвучно, судорожно, словно хотел что-то сказать, но горло не выпускало ни звука. Тело крупно вздрогнуло. Китаец понял, что сейчас умрёт.              «Боится, чёрт тебя дери…»              В этом взгляде не было ни мольбы, ни надежды — только животный, первобытный страх. Тот самый, который Чонгук видел сотни раз на лицах врагов перед выстрелом. Но этот был другим. В нём читалось ещё что-то — осознание несправедливости. Понимание, что война кончилась, а он всё равно умрёт. Прямо здесь. На холодном полу. От руки человека, которому это даже не нужно.              И всё равно ведь… не жилец: уснёт ночью — замёрзнет насмерть. А так Чонгук всего лишь хотел облегчить чужую участь.              Нет так нет. Уговаривать он не намерен.              Мужчина скинул окурок и медленно придавил носком тяжёлых армейских ботинок — прямо у лица ещё живого Ким Тэхёна. Искры погасли в мокрой луже крови, спермы или мочи — не разобрать.              Китаец не шевелился. Лежал, замерев, как подстреленный зверёк, который своим глазам не верит: охотник прошёл мимо — его не заметил и не добил.              Чонгук убрал пистолет обратно в кобуру. Щёлкнул застёжкой, повернулся и направился к выходу, чеканно ступая по деревянному полу.              За спиной раздался тихий, почти неразличимый всхлип, но он не обернулся.              Неслыханная щедрость.              ***       Офицер Чон снова курил.              Водитель загрузил его чемодан — небольшой, кожаный, строгой прямоугольной формы с деревянной ручкой — и только после этого обратился, отдав честь.              — Офицер Чон. Багаж загружен, можем ехать?              Чонгук сделал затяжку и не спешил отвечать. Его задумчивый взгляд был устремлён на тот самый амбар, в котором этой ночью должен был насмерть замёрзнуть китайский пленник. Или, в крайнем случае, умереть от полученных побоев.              — Проверим кое-что.              Внутри амбара он снова смотрел на чужие плечи. Китаец побледнел ещё сильнее, кровь отлила от долгого нахождения в одной позе, и синяки выступили лиловыми подтеками.              Тот долго не двигался, и Чонгук почти решил, что Тэхен всё-таки не пережил ночь. Но прямо перед тем, как уйти, он заметил, как тот мелко вдохнул. Чонгук даже удивлённо хмыкнул, мысленно возвращаясь к пуле, заготовленной под чужую душу.              Охотник снова здесь, но теперь он был сыт и спокоен. Дичь ему больше не нужна.              Однако.              — И этого загрузи.              Водитель словно не расслышал, и вопросительно уставился на него:              — Простите?              — Для личного распоряжения.              Подчинённый замер, явно не веря услышанному. Его взгляд метнулся к искорёженной фигуре в углу, затем обратно к офицеру.              — Офицер Чон, но… приказ…              — Приказ изменился, — отрезал Чонгук, стряхивая пепел. — Этот пленник теперь под моей личной ответственностью. Всё остальное — не твоя забота.              — Слушаюсь.              Водитель неловко переступил, всё ещё не решаясь подойти к китайцу.              — Он… он же не сможет идти, офицер.              — Вот поэтому и понесёшь, — Чонгук снова сбросил сигарету у ног и придавил подошвой, после чего развернулся и направился к выходу. — Живо. Шевелись.              — Есть!              Через минуту оттуда донеслись приглушённые звуки — сдавленный стон, шарканье, топот. Юноша не сопротивлялся: просто безвольно обмяк в чужих руках, когда его подхватили под мышки.              Когда водитель вытащил Ким Тэхёна наружу, тот даже не держал голову. Незаплывший глаз был открыт — мутный, потерянный, направленный на землю. Губы беззвучно шевелились. Возможно, молился. Или вовсе бредил.              — В кузов, — бросил Чонгук, направляясь к машине. — Накрой брезентом, чтобы не было видно.              — Слушаюсь, офицер Чон.              Он уселся на переднее сиденье, поправил серо-зелёную шинель и закурил в третий раз за утро, слушая, как позади возятся с телом. Грузовик качнулся, когда водитель забросил пленника в кузов. Послышался глухой удар — видимо, уронил. Снова раздался стон, теперь громче.              — Аккуратнее, — процедил Чонгук сквозь зубы, не оборачиваясь.              — Виноват!              Ещё минута возни. Шуршание брезента. Хлопок двери.              — Готово, офицер.              — Поехали.              Грузовик тронулся, покачиваясь на ухабах разбитой дороги. Чонгук смотрел в окно — на проплывающие голые деревья, на серое небо, на базу, которая медленно исчезала за поворотом.              Он так и не понял, почему не нажал на курок.              Может быть, потому что война для него действительно закончилась. А убивать безоружного, избитого, изнасилованного мальчишку, который не сделал ничего, кроме попытки спасать чужие жизни, — это было уже не войной.              А просто убийством.              — Офицер, — осторожно подал голос водитель. — А что с ним… что вы будете делать?              Чонгук в ответ лишь выдохнул дым, и тот быстро взметнулся к небу.              Кто ж его знает…