Записки непохороненного

             1 декабря.       Тэхен провел в полубреду несколько суток. Лихорадка то отпускала, то накатывала вновь, размывая границы между явью и забвением. На утро первого декабря ему снился сон.       Амбар. Под босыми ногами — обледеневший дощатый пол, впивающийся в кожу тысячей ледяных игл. Пальцы инстинктивно поджимаются, пытаясь укрыться от холода, но спасения нет. Перед ним — огромный железный бак с водой. Поверхность затянута тонкой, почти прозрачной коркой льда, под которой угадывается черная, ледяная глубина. Тэхен смотрит на этот лед и понимает. Просто понимает, что сейчас произойдет. От его сбитого, рваного дыхания поднимается пар. Глаза застыли в немом ужасе, взгляд не способен оторваться от прозрачного зеркала. В голове — только одна мысль:       «За что?»       Его хватают за затылок. Грубо, жестко — так хватают вещь, а не человека. Толкают вперед и вниз. Макушка пробивает лед с хрустом, похожим на треск костей. Ледяные осколки разлетаются в стороны, вода взрывается брызгами.       Она настолько ледяная, что обжигает кожу. Проникает сквозь череп, вгрызается в мозг, заставляет внутри костяной коробки вспыхивать мелкие, судорожные искры ужаса. Она заполняет собой нос, уши, превращает каждую попытку вдохнуть в агонию.       Пленника топят головой — медленно, методично, чтобы выбить из сил, но не убить. Не сразу. Он брыкается, царапает край бака, пытается зацепиться за что угодно. Вода хлещет через края, обдает плечи, грудь, стекает на штаны.       Холодно. Мокро. Слишком реально…       Тэхен распахивает глаза в ужасе — и оказывается в другой реальности. Сон выбрасывает его из себя, словно заряженную пулю из дула пистолета. Сердце бешено колотится в ушах, оглушая, превращая мир в глухой гул. Он запоздало осознает, что пытки были кошмаром. Только вот штаны действительно мокрые. Переполненный мочевой пузырь опустошился неконтролируемо, пока он тонул в своем сне.       Дальше — все как в тумане. Страх за содеянное пронзает насквозь, острее любого холода. Тэхен выбирается из-под кровати, не соображая толком, где находится. Знает только одно: он в квартире офицера.       Взгляд мечется по комнате. Маленькая квартира — спальня с кроватью, гостиная со шкафом и столом, кухня вдоль стены. На столе он находит спасение — небольшой лоскут ткани. Кажется, тряпка для стола. Хватает ее. На грани истерики начинает вытирать слишком большую, пахнущую лужу. Руки дрожат, движения хаотичны, перед глазами — пелена из слез. И в этот момент он слышит звук, от которого кровь стынет в жилах: в замочной скважине проворачивается ключ.       Офицер вернулся.       Тэхен едва успевает поставить мокрую тряпку обратно на стол и шмыгнуть под кровать.       Входит офицер, застывает на пороге большим телом. Несколько секунд стоит неподвижно, словно осматривает территорию, выискивая изменения. Тэхен не знает, что его выдало — запах, интуиция, какая-то деталь, но мужчина направляется прямиком к столу. Берет тряпку в руки. Придирчиво осматривает, и с неё капает капля мочи.       Пленник с замирающим сердцем наблюдает из-под кровати, как офицер подносит ткань к носу. Секундная пауза. Затем — медленный, тяжелый взгляд, опускающийся вниз. Прямо на него.       Он все понял.       2 декабря.       Офицер, прежде чем снова покинуть квартиру, оставил дверь в ванную распахнутой настежь. Через проем Тэхен видел утварь: потертый алюминиевый таз, выставленный чуть вперед ночной горшок. До них — всего несколько шагов. Может быть, семь или десять. Может, меньше. Но выйти он так и не осмелился.       3 декабря.       Офицер вернулся поздно вечером. Прошел через комнату прямо в обуви. У него высокие, тяжелые армейские ботинки на шуровке. После он присел на корточки у кровати и молча положил перед лицом Тэхена сверток с остывшим рисом, толстую тетрадь и огрызок карандаша.       Он не сказал ни слова. Даже не взглянул.       Тэхен не решился дотронуться до них, хоть и понял сразу: всё это – для него.       Честно? Боялся.       Чего?       Всего.       5 декабря.       Первую строчку Тэхен выводил мучительно долго. Иероглифы (он писал на китайском) расползались перед глазами, карандаш норовил выскользнуть из пальцев, оставляя на бумаге кривые, дрожащие царапины. Он сжимал его крепче, но рука все равно не слушалась, словно не принадлежала ему.       «Я скоро умру».       Больше он ничего не смог написать.       6 декабря.       Тэхен долго смотрел на тетрадь пустым, выжженным взглядом, каким смотрят на стену перед расстрелом, на последнее небо перед петлей. Потом, когда в замке скрежетнуло железо, торопливо, почти судорожно, вывел еще несколько строк. Карандаш уродливо царапал бумагу.       «Я думаю, это тест.       Меня зовут Ким Тэхён. Я санитар. Мне двадцать три года.       Офицер кормит меня по вечерам. Готовит сам. Железная миска со стуком падает на пол, он толкает ее в мою сторону носком ботинка – как псу.       Он никогда не разувается».       7 декабря.       «Вчера вечером офицер долго сидел на кровати. Я не поднимал голову, боялся пошевелиться – только смотрел на его ботинки. Тяжелые. Со следами засохшей грязи. Может, крови. Потом он приказал выйти.       Мне стало страшно.       Когда я попытался подняться, ноги подкосились. Я слишком долго лежал. Голова закружилась так сильно, что я едва не рухнул прямо перед ним.       Он дал мне одежду. Я переодевался при нем. Руки тряслись, пальцы не слушались. Всё-таки упал. На колени. Прямо к его ботинкам. Как побитая собака.       Он ничего не сказал.       Как его зовут?»