Записки непохороненного

      Жалел ли Чонгук, что не убил пленника?       Возможно.       Ему пришлось временно остановиться в военном городке, а не в родном Тэгу, куда планировал вернуться изначально. Как минимум, пока с чужого лица не сойдут побои. Гражданские, особенно после изматывающей войны, были чересчур любопытными и настороженными. У них точно возникли бы лишние вопросы: кого это вдруг привез к себе офицер Чон? Откуда синяки? Почему молчит и шарахается в угол?       Пришлось изворачиваться – придумывать легенду, чтобы остаться в этом богом забытом месте. Дома здесь полуразрушенные, без каких-либо удобств, в то время как в Тэгу его ждала обжитый дом с отоплением и горячей водой.       Он состряпал рапорт о якобы недооформленных документах, которые возможно завершить именно в этом городке. Словом – ему пришлось врать. Врать вышестоящим государственным лицам, сослуживцам, и до этого момента он никогда этого не делал.       И ради чего? Точнее: ради кого?       Ему быстро выделили хиленькую однокомнатную квартиру без соседей – видимо, сочли странным его запрос, но спорить не стали.       С одной стороны, он думал, что мальчишка помрет от полученных побоев. Не в военном амбаре, а тихо и незаметно у него под кроватью. Оставь он его там – его бы добили страшными мучениями, к тому же еще раз пустив по кругу, как портовую куртизанку. А так китаец мог спокойно уснуть и просто не проснуться – в относительной тишине и тепле, не испытывая новых унижений.       Но Тэхен, на удивление, оказался бойцом.

***

      Он выбрался из-под кровати на третий день. Чонгук сразу понял причину – обмочился под себя. Приятного мало, конечно, но что уж поделать. Судя по реакции мальчишки, тот до последнего сдерживался как мог. И потом отчаянно пытался скрыть следы «проступка». Чонгук тогда смолчал, выкинул тряпку, с которого капала желтая моча, в урну и поделился своей одеждой.       В конце концов, он не изверг.       И мальчик смотрел на него из-под темноты кровати такими испуганными, почти детскими глазами, что ему едва удалось сохранить невозмутимое лицо. Внутри что-то неприятно сжалось – офицер не любил это чувство, поэтому быстро разобрался с последствиями и вышел из квартиры покурить.

***

      Дальше – оказавшаяся в руках ненужная тетрадь для записей.       Чонгук молча, не объясняя, бросил ее на пол рядом с кроватью. Пусть сам догадается, для чего.       Мальчик вел себя очень тихо и практически беспроблемно. Словно образ, существующая гдето на периферии сознания. Даже сейчас, ужиная за одним столом вместе с ним, Чонгук не слышал от него ни единого шороха. Он время от времени устремлял на пленника взгляд, чтобы убедиться, что тот действительно ест, а не просто сидит, уставившись в тарелку.       Одно было плохо – Тэхен заболел после мытья. Но это была, скорее всего, его собственная оплошность. Мог бы предположить, что после воды тот замерзнет ночью и простудится, засыпая на промозглом полу с мокрыми волосами. Температура поднялась к вечеру второго дня – мальчишка лежал, скрутившись в комок, и мелко дрожал, упорно отмалчиваясь о своем состоянии.       Пришлось обращаться к знакомому из медицины – сыну знакомого офицера, а также ехать за ним в другой город, теряя время и нервы. Потом отвезти обратно, выслушивая осторожные намеки.       Сокджин помог. Он не стал отнекиваться, когда увидел, что пленник явно не кореец. Приехал, осмотрел, оставил лекарства, обещал сохранить в тайне. Чонгук ему и доверял, и не доверял одновременно – такая противоречивая связь едва ли устраивала обоих. И все было бы хорошо, если бы Сокджин, уже собираясь уходить, не обронил:       — Симпатичный этот… китаец… — и криво усмехнулся. Вроде как в шутку, но Чонгук не нашёл в этих словах ничего смешного.       В карих глазах заискрила ревность — опасная и ядовитая, часто ведущая к очень опрометчивым поступкам.       — Зачем ты ему помогаешь?       Сокджин — молод, по возрасту — наивен и глуп, а ещё влюблён. Это было по-настоящему опасное сочетание.       В голове намертво въелась чужая, брошенная фраза. «Симпатичный этот китаец…». Такое чувство, что он один не видел в этом парне ничего подобного. Или же просто не хотел видеть…       Чонгук снова поднял на Тэхёна взгляд, принимаясь придирчиво разглядывать.       Его пленник сильно сутулился, локти поджимал к себе, стараясь занимать как можно меньше пространства рядом с ним. Голова была низко опущена, и он двигался медленно и осторожно, стараясь не шуметь. За месяц пребывания здесь побои с лица практически сошли, осталась лишь уродливая желтизна под глазами после фиолетовых фингалов.       До этих дней, как говорится, на него невозможно было взглянуть без слёз.       Губа и бровь затянулись бледным шрамом, лицо пришло в относительную норму. Он даже не был похож на китайца вовсе. Наоборот, Чонгук принял бы его за корейца, встреть они друг друга при других обстоятельствах.       У Тэхёна густые брови, чуть пухлые, чётко очерченные губы. Нос правильной формы, но довольно большой и с маленькой родинкой на кончике. Ещё одна расположилась на скуле, чуть ниже правого глаза. Одно веко — двойное, глаза большие, почти оленьи. Даже фигура была более плотная, что совсем не характерно для китайцев.       Волосы густые, тёмные. Они сильно отросли, спадали на шею сальной, нечёсаной волной, закрывая затылок. Его бы подстричь, пока он вовсе не стал похож на женщину.       Чонгук подумал об этом ещё пару дней назад, когда тот в лихорадке спал к нему спиной на его же кровати, скомкав одеяло.       Действительно, его можно было принять за девушку.       Тонкая спина, упругие бёдра, тонкая талия. Рубашка была задрана, нога перекинута через одеяло… Девчачья фигура…       Мужчина тогда быстро отвёл взгляд, почему-то ощутив неуместное раздражение. То ли на себя, то ли на спящего китайца.       — Если доел — открой верхний шкафчик под раковиной, — решив немедленно сделать задуманное, бросил офицер. Слишком много мыслей крутилось вокруг вопроса: объективно симпатичный он или нет?       Мальчишка тут же отложил свою миску, словно всё это время ждал команды. Поднялся дёргано, неловко, едва не задев стол коленом. А после пугливо заметался на месте. Видимо, не сразу понял указание — обернулся и боязливо взглянул на него с немым вопросом в глазах.       Чётко очерченные губы приоткрылись, вопрос застрял на кончике языка.       — Верхний. Под раковиной, — медленно, нарочито чётко повторил Чонгук, показывая взглядом направление.       Между собой они практически не разговаривали, но редкие фразы друг друга понимали: Чонгук немного знал китайский — изучил во время службы, а пленник, судя по всему, на хорошем уровне понимал корейский.       Тэхён медленно прошёл к раковине, потянул на себя дверцу шкафчика и вопросительно уставился на мужчину, ожидая новых указаний.       — Возьми ножницы.       Чужая рука послушно потянулась и вдруг зависла над нужным предметом, после чего мелко дрогнула. Пальцы нерешительно сжались в слабый кулак, взгляд забегал по сторонам. Тот будто боялся брать в руки острый предмет.       — Я хочу подстричь тебе волосы, — спокойно пояснил Чонгук, наблюдая за его метаниями.       Тэхён некоторое время стоял, как вкованный, но всё же взялся за металлические ножницы, после нерешительно протянул их, как полагается, Чонгуку — рукоятками вперёд.       — Табуретку поставь посередине гостиной, — забирая предмет, он кивнул в сторону низкого деревянного стула у стены. — И раздевайся до белья. Волосы налипнут на одежду — потом замучаешься вытряхивать.       И юноша снова замер, словно не верил в происходящее.       Они практически не контактировали последние недели, и пленник явно одичал. В его глазах мелькнули паника, страх, пугливость. Он заморгал, будто вот-вот заплачет, и всё же прошёл и медленно переставил табуретку в центр комнаты. Потом, отвернувшись, принялся раздеваться.       Мужчина внимательно проследил за тем, как китаец стянул через голову поношенную серую рубашку, потом штаны, складывая всё аккуратной стопкой на пол. После выпрямился, снова боязливо покосившись на офицера.       Чонгук молча кивнул подбородком на стул.       Чужие движения были робкими. И Тэхёна начало потряхивать. То ли от напряжения, то ли от холода. Когда он сел на табуретку в одном белье, Чонгук встал с ножницами позади него. Мальчишка в этот момент сжался, зажмурившись, словно выжидал, когда ножницы воткнутся ему в голову. Челюсть напряглась, дыхание резко сбилось. Его плечи забегали ходуном.       Чонгук на это ничего не сказал. Медленно, демонстративно провёл пальцами по волосам, разделяя пряди, приглаживая. Они были жёсткими, сальными. Он подхватил прядь, оценивая длину. Тэхён застыл и окаменел, как под прицелом, и вовсе перестал дышать.       — Не бойся, — негромко проговорил Чонгук. — Я аккуратно.       И действительно начал стричь. Тёмные волосы падали на пол мягким дождём, оседая у ног табуретки. Чонгук придерживал его за затылок, поворачивал голову то вправо, то влево, проверяя симметрию. Он подстригал коротко по бокам и на затылке, оставляя чуть длиннее на макушке — просто и практично, как носили многие военные. Ничего вычурного.       Тэхён сидел неподвижно, словно статуя, лишь изредка вздрагивая, когда лезвия касались кожи головы.       — Наклони голову вперёд, — Тэхён послушно опустил подбородок к груди, обнажив линию шеи — тонкую, беззащитную, с выступающими позвонками. Чонгук прошёлся ножницами по этой линии, убирая последние торчащие волоски, стараясь не думать, насколько хрупким выглядит этот затылок под его пальцами…       Когда он закончил, то молча отошёл на шаг, оценивая результат. Получилось хорошо. Даже очень: лицо стало более открытым, исхудавшие черты — мягче. И «девчушка» вновь превратился в пацана.       «Симпатичный этот китаец…» — эхом отозвалось в памяти чужим голосом, и Чонгук поджал губы, отгоняя мысль.       — Вставай. Посмотри в зеркало.       Тэхён помедлил, прежде чем неуверенно подняться с табуретки. Потом вновь обернулся, словно не расслышал его.       Чонгук кивнул в сторону маленького зеркала, висевшего на стене у входной двери. Парень медленно подошёл, встал перед ним, вглядываясь в своё отражение. Кажется, он видел себя впервые за долгое время.       На чужом лице проскользнуло удивление. После — робкое, несмелое облегчение. Он нерешительно поднял руку, провёл пальцами по коротким волосам на затылке, потом по вискам. Его губы чуть дрогнули. Он сглотнул, зажмурился на секунду, потом снова открыл глаза. И они заблестели.       Тэхён медленно развернулся к Чонгуку, смял пальцы на уровне паха, прикрываясь. Жест — невольный, стыдливый.       — Нравится? — уточнил мужчина, слегка усмехнувшись уголками губ. Хоть и по глазам все видел: точно нравится.       Но вместо ответа китаец резко наклонился на девяносто градусов, как подкошенный. Сложил руки перед собой, низко склонил голову в традиционном, глубоком поклоне благодарности.       Чонгук удивлённо застыл, глядя на склонённую фигуру. На худые плечи, на выступающие позвонки, на дрожь, пробежавшую по спине.       Что-то неприятное шевельнулось в груди — тяжёлое, липкое, похожее на… трепет.       — Не нужно, — сказал он глухо, отводя взгляд. — Подмети волосы с пола.       Веник нашёлся в углу, прямо там.       Чонгук снова сел за стол и снова закурил, открыто наблюдая за тем, как китайский пленник в одном белье старательно подметает пол. Тонкий, робкий, застенчивый… В голову незаметно закралась мысль о том, что Сокджин, возможно, всё же был прав.       Китаец этот… симпатичный.