Осколки целого

Новый день начинался с тишины. Тишина в подвале дома Уиллеров была не тишиной вовсе. Она была живой, звонкой, наполненной смыслами, которые Уилл с болезненной остротой пытался расшифровать. Тишина порождала множество тревожных мыслей, которым некуда было деться. Она не давила физически, как в душной хижине, где каждый вздох был на счету. Нет, здесь она вползала под кожу, в самые извилины мозга, и шептала: «Ты не на своем месте». Лежа на надувном матрасе, который холодным резиновым пятном проступал сквозь тонкое одеяло, Уилл не видел уюта в мерцающей гирлянде, которую развесил Майк. Он видел лишь полоску яркого, почти враждебного света под дверью наверх. Она была как граница. Там — их мир. Звонкий, упорядоченный, настоящий. Здесь — он. Незваный, временный, чужой. Каждый звук сверху он ловил, как радар, и немедленно пропускал через жернова своей тревоги. Скрип половиц — это Карен осторожно обходит их вещи в гостиной? Или Тед проснулся и не может найти проход в собственном доме? Какая разница, что вещей прибавилось только в подвале, а в общих комнатах не появилось ничего нового. Гул холодильника — он работает громче, потому что теперь в нем еда на восемь ртов вместо пяти, и он жалуется на нагрузку? Приглушенный смех — они смеются над чем-то или из-за них? Они смеются над их никчемностью? Ну да, они всего лишь семья неудачников, оставшихся без дома. Единственное, чего он достоин, — это издевок и смеха. Его собственное дыхание казалось ему неприлично громким в этой новой, хрупкой тишине. Уилл задерживал его, вжимаясь в матрас, пытаясь стать плоским, бесшумным, неосязаемым. Будто это действие поможет избавиться от надоедливого гула мыслей в голове. Переезд не прошел — он случился. Как сон наяву, в котором все двигались слишком быстро и говорили приятные, заученные фразы. Смущенные улыбки Карен были для него не гостеприимством, а вежливой гримасой, которая сменится разочарованием, как только он отвернется. Недовольное хмурение Теда за газетой — не привычной миной, а прямым обвинением. Даже восторг Холли резал слух: она радовалась новым людям, как игрушкам, не понимая, что эти «игрушки» пришли задерживаться, нарушать, занимать место. Совсем скоро и эта малышка осознает его плачевное положение. Когда Холли поймет, что новые люди пришли не для игр, а для скучной совместной жизни, то разочаруется. Их разместили. Аккуратно, как вещи на временное хранение. Мать — в одной из гостевых комнат, в которой Тед хранил принадлежности для гольфа, святая святых его отстраненного мира. Ее присутствие там чувствовалось Уиллом как кощунство, даже через этаж. Он и Джонатан — в подвале. Не в комнате. В подвале. Майк предлагал Уиллу пожить с ним в одной комнате, но тот сразу отказался. Ему и так было тяжко мириться со своим нутром, ощущать то, чего не должен, помогать Майку в отношениях с Оди. Уилл чувствовал себя обязанным помогать другу и отводить его подальше от себя, такого порочного. Уилл никак не мог согласиться жить в одной комнате, ведь это бы значило вновь сблизиться сильнее положенного. Как же просто было в детстве, когда он ничего не понимал. Тогда не было странно оставаться на ночевки, спать на одной кровати, обниматься во время просмотра ужасов. Как хочется снова вернуться в то время. Сейчас так нельзя. Уилл боялся помешать счастью своего лучшего друга одним своим присутствием. За время отсутствия он безумно скучал и обижался, что тот ему совсем не звонит. С каждым днем он только больше обдумывал этот факт и понимал, что так будет лучше. Лучше для Майка, для его счастья с Оди. Путешествие по Калифорнии выбило парня из колеи, и он не мог сопротивляться. Им владели не чувства, а самая настоящая дружеская привязанность, которая сопровождала их на протяжении всей жизни. Уилл может противостоять порочным чувствам, но не дружеским. Гораздо больнее отпускать лучшего друга и отказываться от общения с ним, чем с объектом чувств, но когда это один и тот же человек, становится ещё сложнее. Так что Уилл был счастлив в некоторые моменты, когда мог вновь говорить со своим лучшим другом без каких-либо преград. Они вновь сблизились за это время, но когда настал момент вернуться в Хоукинс, Уилл решил прекращать это сближение. На это его подтолкнул легкий укол боли во время речи Майка, когда Оди сражалась с Векной. Как было бы просто и хорошо отключить чувства и оставить только дружбу, которой он так сильно дорожит. Майк старался, это было видно. Ящики вместо тумбочек, гирлянда, но эти старания лишь подчеркивали временность, наигранность, импровизацию. «Мы тут ненадолго, — кричал каждый предмет, не имеющий постоянного места. — Терпи. Мы скоро исчезнем». Технически — да, всё было идеально. Крыша. Тепло. Пространство. Но для Уилла это была не жизнь, а сложная, изматывающая игра в невидимку. Он чувствовал себя не человеком, а огромным, нелепым чемоданом, забытым посреди чистой, натертой до блеска гостиной. Чемоданом, который все видят, но делают вид, что нет. Обходят широкой дугой, стараясь не задеть взглядом, не вступить в контакт. А ведь они даже не знают, что внутри у этого чемодана. Если бы узнали, то давно бы отнесли на помойку. Его существование здесь было сплошным нарушением. Нарушением тишины, распорядка, запахов, воздуха. Он был живым, дышащим пятном на безупречном полотне чужой жизни, и с каждым часом это пятно, как ему казалось, расползается, становится грязнее, невыносимее для всех, кто вынужден на него смотреть. Его мысли кружились, как осенние листья в вихре, накручивая себя до тошноты. «Они пожалели. Они уже жалеют. Майк не смотрит в глаза. Карен слишком громко смеется. Тед вздыхает, когда мама говорит «спасибо» в пятый раз за вечер». Он ловил себя на том, что считает шаги на кухне, пытаясь понять, не ходят ли они голодные из-за того, что он взял на ужин лишнюю ложку картофельного пюре. Или, может, они пересчитывают количество хлопьев в коробке или вафель в морозилке, ведь кто знает, что может сделать семейство, оставленное на улице? Его собственная благодарность превращалась в яд, разъедающий изнутри. Он благодарил за каждый стакан воды, за каждый взгляд, и с каждой такой благодарностью чувствовал, как все больше и больше обязан, привязан, унижен этой добротой, из которой, он был уверен, уже начал сочиться тонкий, вежливый раздрай. Тишина в подвале звенела. И в ее звоне Уилл слышал лишь один вопрос, отбивавшийся в такт его пульсу: «Как долго они будут это терпеть?»

***

Утро, которое было одним из первых в доме Уиллеров, началось с тихой паники, засевшей под ребрами еще до рассвета. Уилл проснулся от собственного учащенного сердцебиения, задолго до того, как будильник Майка мог нарушить сон дома. Его первым инстинктом, отточенным в хижине, было — не двигаться. Лежать и слушать. Определить, кто уже проснулся, чтобы рассчитать свои движения с минимальным вмешательством в чужой уклад. Тишина была полной, что означало — все еще спят. Это был его шанс. Он поднялся с матраса с движением диверсанта на вражеской территории, каждый мускул был напряжен. Пол под босыми ногами был холодным, но знакомым, что придавало немного уверенности. Лестница наверх скрипнула предательски на третьей ступеньке, и Уилл замер, вжавшись в стену, слушая, не раздастся ли голос, недовольный шумом. Тишина. Он выдохнул, чувствуя, как ладони стали влажными. Уилл решил принять душ в дальней ванной первого этажа, ведь ванна в подвале была неисправна, и ей нельзя было воспользоваться. Хозяйские спальни располагались на втором этаже, и шум душа не должен был их сильно побеспокоить. Ванная комната была другим миром. Яркий белый кафель, идеально чистые стекла душевой кабины, сверкающая фурнитура. Воздух был наполнен ароматами, которые кричали о своем хозяине: резковатый, мужской одеколон, сладковатый гель для душа, мятная свежесть зубной пасты. Уилл стоял среди всего этого, чувствуя себя вновь грязным пятном. Он боялся прикоснуться к чему-либо, оставить след, нарушить стерильную гармонию. Его собственное мыло в пластиковой упаковке выглядело убогим и чужеродным на краю массивной фарфоровой раковины. Весь процесс умывания превратился в спецоперацию на скорость и тишину, вновь. Он ловил каждую каплю воды, старался, чтобы душ бил бесшумно о тело, а не о поддон. Зубная паста была выдавлена размером с горошину — нельзя тратить чужое. Каждое движение было продумано, чтобы свести к минимуму контакт с пространством, чтобы после него все осталось таким же безупречным, как и до него. Чтобы не осталось и намека на грязное пятно. Завернувшись в полотенце, он приоткрыл дверь, готовый к последнему броску в подвал. И наткнулся на стену. Точнее, на теплую, махровую стену, источавшую запах сна и крема для бритья. Тед Уилер, облаченный в свой верблюжий халат, стоял вплотную к двери, переминаясь с ноги на ногу с выражением терпеливого, но глубокого раздражения на недобритой щеке. Его взгляд, мутный ото сна, скользнул по Уиллу, завернутому в полотенце, затем заглянул за его плечо в еще влажную, пропахшую чужим гелем ванную. Пауза длилась вечность. Уилл почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна, а щеки и уши заполыхали жарким, унизительным огнем. Он стоял, прижав к груди свою скромную пижаму, чувствуя себя абсолютно нагим, застигнутым на месте преступления. Преступления против расписания, против порядка, против священного утреннего ритуала главы семейства. — А, — выдавил наконец Тед. Звук был низким, хрипловатым от сна и недовольства. Его взгляд, оценивающий и быстрый, был как сканер, фиксирующий нарушение. — Понял. Расписание придется составлять. Или починить душ в подвале. Эти слова не были сказаны зло. Они были констатацией. Констатацией факта, что своим существованием Уилл внес хаос в отлаженный механизм. Что он — проблема, которую теперь надо решать, внося поправки в график. — Простите, мистер Уилер, — прошептал Уилл. Его голос прозвучал тонко и жалко, даже в его собственных ушах. Он почувствовал, как предательски задрожала нижняя губа. — Я уже закончил. Он рванулся с места, прижимаясь к косяку, чтобы дать дорогу, и чувствуя, как полотенце едва держится на бедрах. Его тело горело от стыда. — Ничего, ничего, — буркнул Тед, уже проходя мимо него в ванную, даже не глядя. Дверь начала закрываться. И уже из-за нее, сквозь дерево, донесся его голос, обезличенный и окончательный, как удар судейского молотка: — Главное — порядок. Дверь щелкнула. Уилл застыл в пустом холодном коридоре, все еще держа в оцепенении пижаму. Слово «порядок» повисло в воздухе, тяжелое и звонкое, как колокол. Оно эхом отдалось в его черепе, обрастая смыслами, которые сдавили горло. Порядок. То,что он только что нарушил. То,что он, своим внезапным появлением в этом доме, нарушал каждый миг. Порядок— это газета Теда в семь пятнадцать. Это определенное место для каждой пары обуви в прихожей. Это тишина после десяти. Это идеальная чистота ванной, которую он сейчас оставил с каплями воды на зеркале и паром в воздухе. Порядок— это полная противоположность всему, что принесли с собой Байерсы. Их жизнь была хаосом утрат, пожаров, вещей в коробках и неопределенности. Они сами были хаосом, живым, дышащим нарушением всех и всяческих правил. Чувство вины нахлынуло не волной, а ледяной, тошнотворной массой, заполнившей все внутри. Оно было конкретным и мучительным. Он виноват. Не абстрактно «они», а именно он, Уилл Байерс. Он встал не в то время. Он занял не ту ванную. Он заставил Теда Уилера ждать. Он внес дискомфорт. Он заставил добрых людей, приютивших их, составлять расписание, как для нерадивых школьников или непредсказуемых животных. Он почти побежал вниз, в подвал, чувствуя, как каждый его шаг слишком громок, каждое движение слишком размашисто. Он натянул пижаму в темноте, не включая свет, и сел на край матраса, обхватив голову руками. Даже здесь, в этой отведенной им зоне, ему казалось, он нарушает порядок. Его дыхание было слишком шумным. Его присутствие — слишком заметным. Слово «порядок» стало мантрой его стыда, ключом ко всем последующим неловкостям дня. Каждый взгляд, каждое движение за завтраком он теперь проверял через его призму. «Порядок ли это? Не нарушаю ли я?» Это превратилось в изнурительный внутренний диалог, в тихий ужас, съедающий его изнутри и делающий из него того самого невидимого, зажатого чемодана, которым он так боялся стать. Он не просто жил в доме Уиллеров. Он чувствовал себя постоянным, живым нарушением их мира. И с этого утра его вина обрела свое имя — Порядок. И ему казалось, что искупить ее невозможно. Больнее всего было осознание, что этот дом когда-то принимал его более радушно. Каждая комната была в доступности, можно было воспользоваться любой ванной, хоть раньше он этого и не делал, но имел такую возможность. В детстве подвал казался более благоприятным местом, в котором ждут друзья, сладости и новая партия D&D. Рисунки были напоминанием об игре и дополнительным погружением в фэнтезийный мир. Любимые гирлянды всегда служили напоминанием о Рождестве, так горячо им любимом. Майк знал о пристрастиях друга и часто также вывешивал их. Сейчас все было не так. Подвал больше не казался уютным и теплым, сейчас от него исходил леденящий холод. Рисунки и гирлянда ощущались лишь издевкой над воспоминаниями. Не может же Майк спустя столько лет все также помнить мелочи о своем друге. Все это было сделано, скорее всего, по привычке. Именно такие мысли съедали парня изнутри, не давая ни уснуть, ни вздохнуть с облегчением.

***

Следующим препятствием дня стал завтрак. Стол ломился от изобилия, неестественного и пугающего. Яичница аккуратными горками, идеально хрустящий бекон, тосты в плетеной корзинке, три вида джема в изящных розетках — все это было немым укором скромным привычкам Байерсов. Джойс, сев на краешек стула, смотрела на это пиршество с тихим ужасом, будто ее заставили присутствовать на чужом празднике, где она ничего не заслужила. — Давай, Джойс, садись удобнее, — голос Карен звенел неестественной, натянутой бодростью. — Не стесняйтесь! Берите, чего душа желает! Но душа Уилла желала лишь одного — раствориться. Он наблюдал, как Холли беззаботно нагружает свою тарелку горой еды, и его сердце сжалось: они уже тратят на них столько, а они, как нахлебники… Его собственный тост, один-единственный, сухой, с капелькой масла, лежал на тарелке как улика, как знак их чужеродности. Каждый раз, когда его вилка касалась тарелки, звук казался ему оглушительным, подобным удару гонга. Он жевал медленно, с закрытым ртом, стараясь не издавать ни единого хруста, ни единого чавканья, превращая процесс в беззвучную, мучительную пантомиму. В центре стола, как крепостная стена, стояла развернутая газета Теда. За ней не было человека — был институт. Институт порядка, который лишь издавал недовольное шуршание страниц, когда Нэнси слишком громко просила подать соль. Это был его способ отгородиться от хаоса, который вторгся в его кухню. А затем был Майк. Майк, который ел свою яичницу с неестественной сосредоточенностью. Майк, который поднимал глаза и на секунду его взгляд встречался со взглядом Уилла — и в нем не было ни прежней глупой фамильярности, ни молчаливого понимания, как в хижине. Там была озабоченная, вежливая внимательность. Он ловил этот взгляд и видел в нем не друга, а хозяина, проверяющего, все ли в порядке с трудным гостем. —Еще тоста, Уилл? — спрашивал Майк, и его голос звучал слишком правильно, слишком заученно-доброжелательно. —Нет. Спасибо. Все отлично, — бормотал Уилл, и фраза «все отлично» висела в воздухе самой горькой ложью. Разговор, который вели женщины, был похож на церемониальный танец на хрупком льду. —Как спалось, Джойс? Удобна ли кровать? — спрашивала Карен, и в ее глазах читалось искреннее беспокойство, которое от этого было только невыносимей. —О, прекрасно, Карен, просто замечательно! — отзывалась Джойс, и ее улыбка была такой же широкой и хрупкой, как фарфоровая чашка. — Не стоит так беспокоиться. —А ты, Нэнси, как с проектом в редакции? Надеюсь, не слишком загружают? Каждое слово было гладким, отполированным, лишенным всякого намека на подлинность. Это был язык дипломатов из враждующих стран, а не двух женщин, которые знали друг друга двадцать лет. По крайней мере, так это видел подросток. Уилл искал спасения во взгляде Джонатана. Брат сидел, сгорбившись над тарелкой, его осанка кричала: «Я не здесь». Их глаза встречались на долю секунды. Джонатан едва заметно, так, чтобы не увидел никто другой, качал головой. Это был их старый код. «Держись. Это пройдет». Но Уилл не верил.Неловкость не проходила. Она впитывалась в стены, в скатерть, в воздух, которым они дышали. Они не просто жили в доме — они вскрыли идеально отлаженный, тихо жужжащий механизм чужой жизни и влезли внутрь своими неуклюжими, потрепанными руками, пытаясь не сломать шестеренки. И от этого все вокруг застыло в напряженном, вежливом оцепенении. И самое худшее в этом оцепенении был Майк. Не Тед со своей газетой, а именно Майк. Потому что его вежливость была лезвием. Она резала не грубо, а тонко и безостановочно, напоминая, что между ними больше нет той легкости, где можно было молча передать коробку с хлопьями или толкнуть ногой под столом. Теперь каждый жест, каждое слово нужно было обдумывать, взвешивать, оборачивать в мягкую вату предупредительности. Майк стал самым вежливым, самым правильным и самым далеким человеком за этим столом. И это молчаливое отдаление, эта стена из «спасибо» и «пожалуйста», была для Уилла страшнее любого недовольного взгляда Теда. Это было доказательством, что все сломалось. Даже они. Он понимал, что нужно отдаляться друг от друга, и подобное отношение должно радовать, ведь приближает его к цели, но это было совсем не так. Сердце, нагруженное множеством сомнений и терзаний, не могло принять факта отдаления столь близкого человека. В этот же момент мозг понимал, что сейчас все движется в лучшую для Майка сторону. Просто Майк еще не знает масштаба проблемы, а если узнает, то будет благодарен за предоставленную помощь. Уилл был уверен в этом. Он готов на все ради счастья одного из самых близких людей, даже распрощаться с собственными чувствами. Они все равно не значат так много даже для самого парня, что уж говорить о других. Оставшийся день проходил долго и тщетно. После завтрака Джойс отправилась в хижину Хоппера, а Джонатан вместе с Нэнси отправились на небольшую разведку в город. Сейчас на улицах редко можно встретить простых людей, в основном там находились военные и работники спецслужб. В такой обстановке нужно было быть очень аккуратным, чтобы не вызывать подозрений, но внимательно следить за происходящим. Места разрывов были огорожены, и их хорошо охраняли. Военные внимательно следили за каждым человеком в каждую секунду времени. Казалось, что и комар бы не остался незамеченным. Уилл же не мог найти себе занятия, хоть и поступало несколько предложений. Майк уже дважды после завтрака предложил провести время вместе, пообщаться с остальной партией. Уилл только отказывался, говоря, что ему нужно привыкнуть к новому месту и этот день он хочет провести в одиночестве. Майк не понимал резкого изменения в своем друге. Что такого произошло, чтобы человек стал столь тревожным? Уилл всегда был тихим, задумчивым, беспокойным, но раньше с легкостью принимал помощь. Майк не мог пропустить мимо себя изменения в друге, когда тот был совсем близко. Он сильно жалел о своем поведении в Леноре, винил свои действия в происходящем. В то же время мысли путались, ведь ему казалось, что во время путешествия было сделано много шагов навстречу друг к другу. Майк был уверен, что сейчас общение пойдет гораздо легче и он сможет вернуть их прежнюю дружбу, прежнюю партию. С ней все тоже было неладно. Дастин совсем не выходил на связь, стал молчаливым и пессимистичным. Лукас не отходил от больничной постели Макс. Макс… За нее переживал каждый, в особенности Лукас. Майк верил, что сила его любви поможет Макс в борьбе за выживание. Мысли о друзьях наводили на прекрасные воспоминания. В одном из них он помогает Уиллу во время эпизода на Хэллоуин. Этот день точно был особенным. Майк считал, что именно тогда смог подобрать эталонные слова для поддержки друга. В каждый сложный момент, когда требовалась словесная помощь, он мысленно возвращался в тот день и вспоминал свои мысли и слова. В тот раз он сделал вывод, что расположения человека можно добиться заботой и вежливостью. Сейчас он пытался пользоваться этими качествами на максимум, но по какой-то причине ничего не выходило. Проявлять заботу стало сложнее, когда человек, которому она предназначалась, совсем старался его избегать. С вежливостью все еще хуже. Каждый заданный вопрос, каждое предложение и беспокойство давали совсем противоположный эффект, чем раньше. Во время завтрака Майк решил блеснуть гостеприимством и заботой, мягко улыбнулся и предложил Уиллу еще тостов. Звучало смешно, но в это скромное предложение была вложена вся забота Майка, которую он хотел выразить Уиллу в этот момент, но не мог придумать иного способа. Уилл только резко отшатнулся и будто больше напрягся. Майк совсем запутался. С его лучшим другом что-то происходило, и нужно было скорее выяснить, что именно.

***

День клонился к вечеру. Холли, не обремененная взрослыми тревогами, играла в догонялки с невидимым другом, носилась по коридору от гостиной к прихожей. Ее смех, звонкий и беззаботный, резал слух Уиллу, сидевшему на нижней ступеньке лестницы и безуспешно пытавшемуся уйти в книгу. Каждый ее визг отдавался в его висках пульсирующей болью. Он следил за ней взглядом, с смутным предчувствием беды, но не решаясь сказать что-либо — это был не его дом, не его сестра, не его правила. Здесь не было ничего, что принадлежало бы ему или его семье. Игра набирала обороты. Холли, пятясь и смеясь, размахивала руками. Ее локоть, описанный широкой, небрежной дугой, задел край узкой тумбочки из темного дерева, что стояла в холле, — той самой, на которой бережно, на салфетке ручной работы, покоилась хрустальная вазочка. Небольшая, изящная, она играла бликами от люстры, словно сделана из слезы и холодного света. Тумба пошатнулась вместе с вазочкой, и та стала легко, но быстро двигаться к краю. Уилл подумал, что спасение домашней утвари поможет в сближении с семейством Уиллеров. Может, именно это станет первым шагом на пути одобрения со стороны жильцов, или Уилл почувствует себя не таким жалким в этом доме. Подросток быстро подрывается с лестницы, стремясь к тумбе. Цель в виде маленькой вазочки предательски съезжала с края. Уилл в доли секунды преодолевает небольшое расстояние и выставляет руки для поимки предмета. К сожалению, попытка оказывается неудачной. Звук падения не был просто звоном. Это был каскад звуков: глухой удар хрусталя о дерево, звенящий отскок, а затем — жутковатая, затяжная тишина, прерванная мягким, похожим на вздох, тсссск рассыпающихся на десятки мелких, злых осколков. Они разлетелись по полированному полу веером, сверкая, как слезы. Тишина, воцарившаяся после, была абсолютной и мертвой. Даже Холли замолчала, зарывшись лицом в ладони. Затем, как по сигналу, двери распахнулись. Из комнаты выскочила Джойс, с лицом белее бумаги, на котором застыл ужас узнавания. Сверху сбежала Нэнси, застыв на месте с расширенными глазами. В проеме гостиной возник Тед, и его молчание было страшнее крика. В его взгляде, скользнувшем по осколкам, а затем по детям Байерсов, читался не гнев, а глубочайшее, усталое разочарование. Дескать, чего же еще можно было ожидать. — Я нечаянно! — запищала Холли, и ее голосок, готовый перейти в плач, прозвучал как приговор. Уилл растерянно стоял между девочкой и тумбой, не зная, стоит ли начинать оправдываться или, наоборот, лучше взять вину на себя. Карен появилась из кухни, вытирая руки о полотенце. Ее взгляд упал на пол, и по ее лицу промчалась целая буря чувств: мгновенная досада (ваза была тонкой работы, подарком ее покойной матери), попытка ее скрыть, материнская тревога за ребенка, и наконец — та самая вежливая маска, которую Уилл уже научился ненавидеть. —Ничего страшного, солнышко, — сказала она автоматически, уже опускаясь на колени, чтобы проверить, не порезалась ли Холли, но уголки ее губ подрагивали. И тогда случилось то, от чего все внутри Уилла сжалось в ледяной ком. Его мать, Джойс, сделала рывок вперед, словно получив электрический разряд. —Я сейчас! Я все уберу, — ее голос сорвался на высокой, истеричной ноте. Она метнулась, как загнанное животное, не зная, куда бежать. — Где у вас... веник, совок? Прости, прости, Карен, она же ребенок, она не виновата, я все исправлю, я вымету, выброшу, будто ничего и не было... Она говорила скороговоркой, ее руки дрожали, пытаясь собрать крупные осколки пальцами, не обращая внимания на опасность порезаться. Каждое ее слово, каждое движение было пронизано такой всепоглощающей, жалкой паникой, таким отчаянным желанием стереть этот след, эту доказательность их присутствия, что Уиллу стало физически плохо. Это было дежавю, удар под дых. Хижина. Синяя кружка. Осколок ручки в дрожащих пальцах матери. Тихие, безнадежные слезы, которые она пыталась скрыть, отвернувшись. Тогда сломалось что-то ее, личное, последнее. Теперь они ломали что-то чужое, дорогое. Но реакция была та же — та же виноватая паника, то же желание исчезнуть, замести за собой следы, расплатиться за свою неуклюжесть существованием. — Джойс, все в порядке, я сама! — пыталась остановить ее Карен, но Джойс ее не слышала. Она уже мчалась на кухню, наверняка, чтобы найти тряпку, метлу, что угодно, лишь бы заслужить право дальше дышать этим воздухом. Уилл не видел больше ни осколков, ни испуганного лица Холли, ни смущенной Нэнси. Он видел только призрак разбитой кружки, наложившийся на хрустальные слезы вазы. Они приносили разрушение. Он приносил разрушение. Сначала своему миру, теперь — чужому. Его проклятие было не в том, что с ними случались ужасные вещи. Его проклятие было в том, что он, сам того не желая, становился ужасной вещью для других. Неуклюжим, шумным, опасным гостем, который ломал хрупкий порядок чужой жизни. Комок в горле разросся до размеров яблока, душил дыхание. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешался с чувством полнейшего бессилия. Он не мог исправить это. Он не мог вернуть вазу, но мог уберечь маму от очередного прилива паники. Он не мог перестать быть собой — частью семьи, которая притягивает хаос, как магнит. Он развернулся, не в силах вынести этот спектакль еще секунду, и почти бегом, спотыкаясь, ринулся вниз, в подвал. Его убежище. Его клетку. Добежав до матраса, он рухнул на него, обхватив голову руками так сильно, что в висках застучало. В ушах стоял звон — то ли от падения вазы, то ли от собственной крови. «Обуза. Я обуза. Я все порчу. Я вношу хаос. Я — ходячее напоминание о том, что все может разбиться в один миг». Мысли крутились бешеной каруселью, каждая — отточенное лезвие. Сегодняшний день, с его утренним расписанием, с завтраком-минным полем, с вежливым отчуждением Майка, — все это сконцентрировалось в этих сверкающих осколках на полу. Это была последняя капля, переполнившая чашу его терпения. Не злобы — нет. Отчаяния. Глубокого, всепроникающего отчаяния от осознания, что где бы они ни были, они приносят с собой свое проклятое несовершенство, свою способность разрушать даже благие намерения. И самое ужасное было в том, что он любил этих людей. Он любил Майка, уважал Карен, восхищался Нэнси. И оттого, что он причинял им дискомфорт, даже просто своим существованием, было в тысячу раз больнее. Он хотел бы исчезнуть. Испариться. Оставить их идеальный мир в идеальном порядке, без трещин и осколков, которые, как ему казалось, всегда будут ассоциироваться с семьей Байерсов. Шаги на лестнице были не просто тихими — они были нарочито осторожными, как будто кто-то спускался по тонкому льду. Уилл, уткнувшись лицом в колени, сжав виски так, что перед глазами плясали точки, не пошевелился. Он узнал эту поступь — не тяжелую, как у Хоппера, и не стремительную, как у Нэнси. Это был Майк. Всего за несколько дней его слух научился различать шаги в этом доме, как узник учится различать шаги надзирателей. — Уилл? Голос прозвучал прямо над ним,с той самой осторожной, почти болезненной вежливостью, которая резала его все утро. Уилл не ответил. Он хотел, чтобы мир сузился до темного пятна под его веками. —Просто оставь, Майк. Пожалуйста, — его собственный голос прозвучал приглушенно, спрессованно в коленях, хрипло от сдерживаемых слез. У парня уже не оставалось сил на разговоры, он просто хотел спрятаться ото всех. Возможно, стоило отправиться не в подвал, а на улицу. Но Майк не ушел. Раздался мягкий шорох джинсы о деревянный пол. Он присел на корточки не вплотную, а на расстоянии вытянутой руки — близко, чтобы быть услышанным шепотом, но достаточно далеко, чтобы не нарушать границы. Уилл чувствовал его присутствие всем боком, как тепло от включенной плиты. — Это была просто ваза, — тихо, но очень четко произнес Майк. Слова повисли в воздухе подвала. Что-то в Уилле оборвалось. Он резко выпрямил спину, все еще не глядя на друга. Слова резко вырвались наружу, как прорвавшаяся плотина, грубые, переполненные горечью, которую он копил не только эти дни, а, казалось, все последние месяцы. —Это не про вазу! Ты не понимаешь? Дело совсем не в вазе! — его громкий голос сорвался, и он замолчал, сглотнув комок в горле, пытаясь собрать в кучу рассыпающиеся мысли. — Это про всё. Это про то, что твой отец не может нормально прочитать газету, потому что мы тут как мебель, которую некуда поставить, и она мозолит глаза, отвлекая от повседневных занятий. Это про то, что твоя мама вынуждена готовить на армию и лживо улыбаться, пока ее ваза лежит осколками на полу. Это про Холли, которая пока не осознает проблем, но когда поймет, будет слишком поздно. Это про то, что мы занимаем место, воздух, воду из-под крана! Мы сбиваем все ваши ритмы, Майк. Мы врываемся в вашу идеальную, налаженную жизнь, как… как вирус. Как болезнь. И мы ее заражаем. Я ее заражаю. Своим хаосом. Своим беспорядком. Своим… несчастьем. Он выпалил это все одним выдохом, и, произнеся последнее слово, снова сгорбился, будто от удара. Тишина, последовавшая за его тирадой, была густой и тяжелой. Казалось, что после высказанной речи должно полегчать, но было совсем наоборот. Теперь Майк мог подумать, что он пренебрегает его добротой. Еще лучше... Потом Майк тяжело вздохнул. Это был не раздраженный вздох, а глубокий, усталый выдох. —Слушай, — начал он, и его голос потерял ту искусственную ровность. В нем появилась хрипотца, искреннее усилие. — Мой отец. Он ненавидит все, что выбивается из графика. Газета в семь десять, а не в семь пятнадцать. Ужин в шесть тридцать, а не в шесть сорок пять. Если бы не мы с Нэнси, он бы, кажется, предпочел, чтобы в доме вообще никого не было, только тиканье часов. Его раздражение… оно не про вас. Оно про любое изменение. Так было всегда, и мы уже к этому привыкли. Только он все не может смириться с постоянными изменениями, хоть у него уже трое детей, которые постоянно вносят коррективы в жизнь. Отец уже взрослый человек, и он не изменится. Знаю, что сперва сложно смириться с тем, что твоим присутствием постоянно недовольны, но когда приходит осознание, что этот человек недоволен вообще всем, то становится легче. Я тоже не сразу это понял, и лет до восьми-девяти обижался на отца, но вскоре научился это игнорировать. Ты для него — не Уилл, а «сдвиг во временном интервале принятия душа». Понимаешь? И в этом нет твоей вины. Это самое главное, что ты должен понять. Ты не виноват. Твоя семья тоже не виновата. Уилл промолчал, но его плечи чуть расслабились, слушая этот странный, слишком взрослый для Майка анализ. Уилл знал о серьезной стороне своего друга, но казалось, что в последний раз он ее показывал так давно, что и не вспомнить. — А мама… — Майк помедлил, подбирая слова. — Ты видел ее лицо, когда вы приехали из Калифорнии? Или когда она навещала тебя в больнице? Она не вынуждена, а максимально искренна с вами. Она смотрела на тебя, на Джойс, и… и ей было больно за вас. Не от вас. Она помнит тебя маленьким, помнит, какая Джойс была веселой, даже когда все было трудно. Проблемы миссис Байерс всегда трогали маму до глубины души, она очень переживала за нее и за тебя с Джонатаном. Мама знала, что ты дорог для меня и вы были и будете дороги ей. А теперь вы… вы как будто все время готовы извиниться за то, что дышите. Она хочет, чтобы вы перестали это делать. Как понимаешь, это касается не только тебя, но и остальных членов семьи. Я вижу, что каждому из вас сейчас сложно, но мы очень хотим, я хочу, чтобы вы могли остановиться и успокоиться. Чтобы вы просто отдышались. Чтобы вы вспомнили, как это — не быть в тени двадцать четыре часа в сутки. Майк замолчал, и в тишине стало слышно его собственное неровное дыхание. Он не прикасался к Уиллу, но его взгляд, нежный и взволнованный, парень чувствовал на своей щеке. —А я… — голос Майка стал тише, но тверже. — Я заметил, понимаешь? Заметил, как сильно ты изменился. Ты всегда был тихим, но не таким. Не прозрачным. Ты как будто пытаешься стать своей собственной тенью. И это… — он запнулся, — это хуже, чем когда ты был в Изнанке. Потому что сейчас ты здесь, в моем доме, и я вижу это каждый день. И я не знаю, как это остановить. Я очень хочу понять причины твоих изменений, ведь считал, что путешествие по штату вновь нас сблизило, но, видимо, я ошибся. Я хочу помочь тебе, как делал это раньше, но сейчас каждая моя попытка провальна. Я действительно хочу поговорить с тобой, чтобы ты вновь мне доверился и мы смогли бы вернуть нашу дружбу, которой я очень сильно дорожу. Уилл медленно, будто против своей воли, повернул голову. Их горящие взгляды встретились. В глазах Майка не было ни жалости, ни той утренней вежливости, которая так раздражала и беспокоила. Была тревога, усталость, некая нежность. И что-то еще, что Уилл не сразу смог опознать — упрямая решимость. —Я счастлив, что вы здесь, — повторил Майк, уже глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Не «рад помочь». Не «без проблем». Я счастлив. — последние слова были произнесены шепотом, будто это большой секрет, который Майк скрывает от всех на свете, но раскрыл его одному из самых близких людей. — Как? — выдохнул Уилл, и в этом одном слове был весь его немой ужас последних дней. — Мы же все только портим. Мы — ходячее напоминание о том, что все может развалиться, мы — нарушение порядка. Я — самая большая беда в вашем доме. — Вы ничего не портите, а ты в особенности, — Майк покачал головой, его взгляд не дрогнул. — Вы… заполняете пустоту, Уилл. В этом доме… — Майк с трудом подбирал нужные слова, чтобы донести главную мысль в своей речи. — Он всегда был слишком идеальным, тихим, чистым. Как картинка из маминого журнала. А потом началось все это — Изнанка, Врата, истезатель разума, русские, Невада — и этот идеальный мирок треснул. И знаешь, что я понял? Что за этой картинкой ничего не было. Ничего настоящего. А ты… ваша семья… вы всегда были самыми настоящими. Да, со своими криками, со своим бардаком в гостиной, со своими проблемами, которые больше, чем у всех в нашем городе. Но вы не притворялись. Вы не играли в счастливую семью, а просто были семьей, несмотря ни на что. И когда вы здесь… — он снова махнул рукой в сторону потолка, — это напоминает мне, напоминает всем нам, что жизнь — не про то, чтобы сохранить вазу на полке в целости. Она про то, чтобы быть рядом, когда ее кто-то разбивает. Даже если это неудобно. Даже если при этом режешься об осколки. Особенно тогда. Он замолчал, и на его щеках выступил легкий румянец, будто он только что пробежал стометровку. Уиллер посмотрел в сторону, на гирлянду, потом снова вернул взгляд на Уилла. —Поэтому, пожалуйста. Перестань считать, сколько тостов ты можешь взять. Перестань задерживать дыхание, когда кто-то заходит в комнату. Перестань прятаться от нас. Это твой дом, в данный момент. Наш общий. И… — он сделал короткую паузу, и слова прозвучали как самое сокровенное признание, — и мне спокойнее, когда ты рядом. Правда. Когда ты был в хижине, а я здесь… все было не так, вновь. Будто ты опять оказался в другом штате. Я не хочу вновь преодолевать такие расстояния, а хочу, чтобы ты был рядом. Уилл смотрел на него, и ледяная глыба стыда в его груди не растаяла мгновенно, но в ней появились глубокие трещины. Сквозь них пробивался слабый свет, который становился все ярче с каждым произнесенным Майком словом. Он видел, как Майку было неловко от этой речи, как он боролся с собой, чтобы найти правильные слова. Это не было утешением из учебника. Это была искренность, грубая, но в то же время самая нежная. —Ты не жалеешь? — тихо спросил Уилл, уже без вызова, с настоящим вопросом. — Что втянул нас в эту… эту неловкость? Это все выглядит как сумасшествие. —Это было лучшее решение, которое я принял за последний год, — Майк ответил без малейшей паузы, все так же глядя ему в глаза. — Без сомнений. Даже если ситуация выглядит со стороны как сумасшествие, то оно наше общее, и я искренне рад, что мы можем разделить его. — слова сопровождались застенчивой, но искренней улыбкой, о существовании которой Уилл начал забывать, столь давно он не видел ее. Сверху донеслись приглушенные голоса. Карен что-то говорила, и Джойс ответила коротким, но настоящим смешком. Звук был неожиданным, как первый луч после долгой бури. Майк услышал его, и уголок его губ дрогнул. —Ладно, — он поднялся, его кости слегка хрустнули. — Просто… не забивайся тут. Все серьезно. Хочешь есть — иди ешь. Хочешь смотреть идиотское телешоу — иди смотри. Ты не гость. Ты… — он сделал шаг к лестнице, обернулся, и снова покраснел, смущенно ткнув пальцем в его сторону, — ты Уилл. Так что веди себя соответственно. — резко подвел итоги Майк и стремительно направился к выходу из подвала, будто не мог вынести столько откровений за один раз. И он скрылся наверху, оставив после себя не пустоту, а странное, вибрирующее эхо его слов. Эхо его речи оставило ровный след на душе подростка. Это нужно будет обдумать. Уилл остался сидеть на матрасе. Облегчение, которое он почувствовал, было не радостным, не оптимистичным. Оно было тяжелым, как глубокий выдох после долгого плача. Он не верил, что все внезапно станет легко. Он все еще видел недовольное лицо Теда, все еще чувствовал жгучую неловкость будущих завтраков. Но сквозь эту тяжесть теперь пробивалась тонкая, хрупкая нить чего-то другого. Не надежды — слишком громкое слово, а скорее, разрешения. Разрешения существовать. Не быть тенью. Не быть чемоданом. Он медленно лег на спину, уставившись в потолок подвала, где гирлянда отбрасывала мягкие, подвижные тени. На спине, в том месте, куда мог бы лечь теплый след от прикосновения, которого так и не было, он чувствовал лишь прохладу воздуха. Но внутри, в самой глубине, где еще недавно скреблись ледяные щупальца паники, теперь стояла тишина. Не звонкая тишина ожидания катастрофы, а усталая, глухая тишина после нее. Битва за этот день была проиграна, но война, возможно, только начиналась. И впервые у него появилось ясное ощущение, что в этой войне у него может быть союзник.